Церковь в селении Киш — первая албанская церковь и одно из чудных мест в Азербайджане.

 

vid speredi

Этим летом удалось побывать в Кише. Это горное село находится в Шекинском районе в Азербайджане. Сюда часто приезжают туристы и поломники, а все потому, что здесь находится один из первых храмов Кавказской Албании и вообще всего христианского мира. В недавнем прошлом, проведенные при помощи норвежских исследователей во главе с Туром Хейердалом, археологические раскопки подтвердили, что церковь в Кише и есть та самая «Матерь всех церквей на Востоке», о которой писал албанский историк VII века Моисей Каланкатуйский в своём труде «История Албании». Вот что, в частности, пишет по этому поводу историк: «...Святой Елисей (главный проповедник христианства в К.А.), возвратился в Иерусалим и рассказал соапостолам о вожделенном мученичестве его. Там, по внушению Святого Духа, Елисей был рукоположен в епископы Святым Иаковом — братом Господним, первым патриархом Иерусалима. Затем взяв себе в удел Восток, он из Иерусалима направился в Персию и, минуя Армению, пришел к маскутам и стал проповедовать в Чола (современный Дербент). И в разных местах учил он многих, возвещая о спасении. Оттуда с тремя учениками он прибыл в гавар (область) Ути, в город Саhарн, однако родственники их, некие безбожники, погнались за ними. Один из учеников попал к ним в руки и принял от них мученическую смерть. А двое других оставили блаженного Елисея и пошли за надменными мужами — убийцами. Святой же епископ, прибыв в Гис (Киш), построил там церковь и отслужил обедню. На этом месте была основана наша, Восточного края, церковь. И стало то место духовной столицей и местом просвещения жителей Востока. Уходя оттуда Елисей проходил через небольшую долину Зергуни (предположительно совр. Зараган), где находилась жертвенница идолопоклонников, и там он принял венец мученика. ...».

krest

Хочется сказать, что это удивительное по красоте и одухотворенности место. Сам храм относительно невелик, во всяком случае, как может показаться снаружи. Изнутри мне он очень напомнил варташенскую церковь Кала Гергец, особенно его алтарьная часть, и это не удивительно, ведь в Кише жили, еще до недавнего времени, удины-христиане, и вероятно храм перестраивали и реконструировали с учетом архитектурных традиции Албанской церкви. После политики исламизации, проводимый Шекинским ханом Гаджи-Челеби в 18 веке, видимо жители Киша постепенно стали забывать свои христианские традиции. Но несмотря на это, наверно на генетическом уровне, многие относились к храму как к святыне, поэтому он сохранился до наших дней. За это отдельная благодарность всему шекинскому народу.

Думаю каждый удин, хотя бы один раз в жизни должен посетить это удивительное и святое для христиан место.

makety

 

Завтра, 3 августа в Нидже будут праздновать 10-летие образования Албано-Удинской Христианской Общины и 1700-летие принятия христианства как государственной религии Кавказской Албанией. В этой связи, хочу поздравить весь удинский народ с этой датой, и наверное мы можем гордиться и вохищаться стойкостью и преданотью наших предков, которые несмотря на все трудности истории сумели сохранить и передать нам свою веру, культуру и надежду на будущее.

Владислав Дабаков 

 

 

Представители удинской общины Волгоградской области приняли участие в работе четвертого Российско-Азербайджанского межрегионального форума «Россия – Азербайджан: межрегиональный диалог – 2013 год»

 

richard danakari r-a forum

Председатель Волгоградской общины удин Р.Данакари с руководителем азербайджанского центра Реной Касумовой и участниками Российско-азербайджанского форума

5-6 июня 2013 года по приглашению Азербайджанского Культурного Центра представители удинской общины Волгоградской области участвовали в работе четвертого Российско-Азербайджанского межрегионального форума «Россия – Азербайджан: межрегиональный диалог – 2013 год». Организаторами и участниками форума были представители центральных и региональных органов государственной власти России и Азербайджана, фонд развития «Институт евразийских исследований», Правительство Волгоградской области.
В состав делегации гостей входили работники Администрации Президента Азербайджанской Республики, Председатели Комитетов Милли Меджлиса АР, министры и руководители разных учреждений и ведомств, ректора и проректора бакинских вузов, представители общественных и неправительственных организации, крупного, среднего и малого бизнеса.
5 июня 2013 года, после приезда гостей, в 16.00, в Центральном парке культуры и отдыха Волгограда состоялась торжественная церемония, посвященная началу строительства "Парк Баку" (закладка капсулы). Затем в Центральном районе, на площади Павших борцов, прошло торжественное открытие межрегиональной выставки «Новые горизонты экономического сотрудничества Российской Федерации и Азербайджанской Республики». Через некоторое время гости совершили автобусную экскурсию и осмотрели достопримечательности города-героя Волгограда. Вечером от имени азербайджанской диаспоры Волгоградской области был организован ужин в честь гостей и участников форума.
6 июня 2013 года, утром, на второй день работы, российские и азербайджанские организаторы и участники форума посетили Мамаев курган. Они возложили цветы и венки на историко-мемориальном комплексе «Героям Сталинградской битвы».
Перед началом Пленарного заседания, которое проходило в Волгоградском государственном Новом экспериментальном театре (НЭТ), были открыты фотовыставки: «О вкладе азербайджанского народа в Победу в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» и «Гейдар Алиев в российско-азербайджанских отношениях».
На Пленарном заседании форума, в первую очередь, были оглашены Приветствия от имени Президентов Российской Федерации и Азербайджанской Республики В.В. Путина и И.Алиева. Затем с российской и азербайджанской стороны выступили представители законодательных и исполнительных органов власти, министры, главы администраций, проректор Бакинского Государственного Университета Шалала Мамедова, ректор Российского государственного гуманитарного университета Е.И. Пивовар и другие.
Бурными аплодисментами встретили присутствующие известного певца и композитора, Чрезвычайного и Полномочного Посла Азербайджанской Республики в Российской Федерации Полада БюльБюль оглы. В своем выступлении он рассказал о современных российско-азербайджанских отношениях, необходимости сохранения преемственности, лучших советских традиций, развитии дружбы между народами.
6 июня 2013 года, во второй половине дня, состоялись заседания «Круглых столов». В основном, они проходили в Волгоградском филиале Российской академии народного хозяйства и государственной службы (ВФ РАНХиГС). В работе заседания «Круглого стола» на тему: «Российско-азербайджанские гуманитарные связи и перспективы развития» участвовал и Р. Данакари. В своем выступлении он приветствовал гостей не только как профессор Волгоградской академии, но и как удин, руководитель национальной общины, человек, который стремится всемерно развивать и укреплять социальные, информационные, культурные и научные связи с исторической Родиной – Азербайджанской Республикой. В центре его внимания были проблемы античной, средневековой и современной истории, культуры, литературы, лингвистики, вопросы сохранения почти двухвекового совместного культурного и гуманитарного российско-азербайджанского наследия. Автор говорил об активной и энергичной работе руководства Азербайджана по развитию толерантности в республике, укреплении мира и согласия, единства многонационального азербайджанского народа. Благодаря такой работе в Азербайджане функционируют Удинский Культурный Центр «Орайин» под руководством Олега Данакари, Албано-удинская христианская община под председательством Роберта Мобили. Особое внимание в республике обращается на социально-экономическое развитие п. Нидж Габалинского района, где исторически компактно проживают удины.
В работе «Круглого стола»: «Молодежь России и Азербайджана: диалог нового поколения» приняла участие представитель удинской общины Лилия Данакари. Как представитель трех культур: удинской, азербайджанской и русской, она рассказала гостям и участникам форума о себе и о роли молодого поколения в укреплении российско-азербайджанских отношений. Родилась в Габале, росла в Ниджи и Мингечауре, а сегодня живет в Волгограде, работает преподавателем в Академии физической культуры. Она признала, что олицетворяет в себе уникальное полиэтническое и поликультурное единство, представляет российскую интеллигенцию, сообщество ученых.

zasedanie foruma r-a

Заседание круглого стола: "Молодежь России и Азербайджана: диалог нового поколения" 

По мнению Л. Данакари, значительно способствовали бы укреплению взаимопонимания и доверия, развитию межцивилизационных и межкультурных коммуникаций постоянные обмены между молодежью и студентами России и Азербайджана. Например, она предложила пригласить в Волгоград, на Молодежный форум «Волга -2013» Южного Федерального округа, группу студентов из вузов Баку. Организатором молодежного форума, открытие которого состоится в начале июля 2013 года, является Правительство Волгоградской области и Федеральное агентство по делам молодежи.
После окончания заседания «Круглых столов» участники и гости форума совершили небольшую экскурсию по академии, осмотрели аудитории и побывали на кафедрах. По общему пожеланию и инициативе Ричарда Данакари группа ученых из Азербайджана в составе проректора Академии Государственного Управления при Президенте Азербайджанской Республики Аликрама Абдуллаева, проректора Бакинского Государственного Университета Шалале Мамедовой и проректора Бакинского Славянского Университета Асифа Гаджиева встретилась с руководством Волгоградского филиала Российской академии народного хозяйства и государственно службы (ВФ РАНХиГС). Они побывали на приеме у проректора И.В. Тушканова, встретились с профессорами и доцентами кафедры истории и теории политики. Профессор В.А. Колесников подробно рассказал о деятельности академии, научной и учебной деятельности свой кафедры.
Вечером в Правительстве Волгоградской области состоялось подведение итогов форума, принятие итогового заявления, а также прошла совместная пресс-конференция. Четвертый Российско-азербайджанский межрегиональный форум прошел в теплой и дружеской атмосфере. Работа форума показала взаимную заинтересованность стран в дальнейшем и всестороннем развитии российско-азербайджанских отношений, укреплении дружбы между народами. В 2014 году, в Баку, по взаимной договоренности состоится следующий, пятый российско-азербайджанский форум.

 

Букетик влажных ландышей

БУКЕТИК ВЛАЖНЫХ ЛАНДЫШЕЙ

 

 

В начале зимы, по первой пороше, так сказать, случился шумный семейный скандал. Дело было так. Жена пришла домой на обед и по следам пред крыльцом поняла, что муж тоже пришел, хотя самого нигде не видно. Она малость удивилась: муж обычно обедал на работе. Она стала громко звать его, озираясь по сторонам, но он не откликнулся. Тогда она по его же следам вышла в ореховый сад за домом и увидела, что они, широкие, чуток косолапые, следы по свежему снежку тянутся к дальнему оврагу. Она молча пошла рядом с этими следами, пока ни о чем конкретно не думая, но смутно предчувствуя что-то неладное. Чем дальше шла – тем поспешнее и нетерпеливее, казалось, становились следы мужа. Она всерьез занервничала: куда он так торопился? – и тут же, чуть левее, метрах в пяти, заметила другие следы, узкие и аккуратные, явно женские, что строчили от соседского подворья. Она с интересом ускорила шаг. Довольно долго мужские и женские следы шли параллельно, не сближаясь и не отдаляясь, после начали постепенно сходиться и над самым оврагом сошлись окончательно, беспорядочно потоптались на одном пятачке, а дальше женские следы вовсе исчезли – в овраг по отлогому скату спускались, оскальзываясь, одни только тяжелые мужские следы. Обескураженная, она беззвучно заплакала, стоя над глубоким оврагом, густо заросшим дремучим орешником, ольхой и ежевикой. Потом вернулась ко двору, вне себя от гнева и обиды, и решила не возвращаться на работу. Дождаться мужа. Однако ждать ей пришлось долго – муж пришел лишь вечером. Он казался веселее и беспечнее обычного, он шутил и смеялся, напрочь не замечая ее состояния. Раз даже шаловливо попытался хлопнуть жену пониже спины, но она злобно отбила его руку и со слезливым воплем кинулась на него…

 

***

 

Шумный и веселый мужик в добрых полтора центнера. Не сразу поймешь, то ли жалуется, то ли восхищается семнадцатилетним сыном:

– Тачку мою, подлец этакий, в лепешку раздолбал. Только восстановил – на другой день в кювет слетел. Такой амбалище – а ездит: одно расстройство.

– Чего же доверяете машину – коли плохо ездит?

– На чем же он девок своих будет возить. Он же у меня не спит ни днем, ни ночью – все по девкам шастает. Да ты, наверно, знаешь его, не можешь не знать – кликуха у него такая же, как у меня.

– Какая же ваша?..

– Во дает, а? Меня не узнает. Да Жеребец я – и сына моего Жеребцом кличут. Неуж не слыхал?.. Дела-а: Жеребца не знает…

 

***

 

Когда-то давным-давно я сидел на крылечке родового дома. Только что отшумел обильный весенний дождь. Выглянуло солнце и заиграло вовсю – дробясь и искрясь мириадами крохотных солнц на зеленых ветвях деревьев. Отовсюду еще капало и чмокало. Неподалеку в поисках дождевого червя скакал по земле черный дрозд. Вот он нашел его – выхватил клювом и, деловито отряхнув от сора, влаги ли, в два приема проглотил. Оранжевый клюв дрозда был гораздо ярче дождевого червя.

 

***

 

Моя десятилетняя дочь очень любит деревенскую жизнь.

– Пап, ты знаешь, – говорит серьезно, – когда вырасту, я хотела бы жить в деревне в собственном доме возле леса. Иметь корову, телушку и афганскую овчарку. И ружье – чтобы дичь стрелять в лесу.

Милая, точь-в-точь повторяешь мою несбывшуюся мечту.

 

***

 

За рюмкой водки мой приятель рассказал, как подло он поступал там-то и с тем-то. Я тоже признался, как и с кем поступал подло. Не сговариваясь, в минуту доброго взаиморасположения, каждый из нас обнажил в себе самое скверное. Я произнес тост:

– Выпьем за то, что мы дожили до такого понимания, что сами, без принуждения, признаемся в самом худшем в себе.

Я вышел провожать приятеля. Зашли в какое-то заведение – желая малость добавить. По сто грамм перцовки, как хотелось, нам не налили. Пришлось взять целую бутылку. Хорошо так посидели и где-то около одиннадцати вечера встали из-за стола. Тут к нам подскочил прилично одетый симпатичный паренек. Приобнял нас за плечи, бесцеремонно приобнял и говорит:

– Дайте денег, мне деньги нужны.

– Какие деньги?.. И – сколько?..

– Много. Много денег. Дайте.

– Чего это мы должны денег дать?

– Дайте. По хорошему прошу – дайте.

– Да нет у нас лишних денег, парень.

– Как – нет? Есть. Я знаю… Дайте…

– А почему ты именно к нам подошел?

– К кому же еще? Вы ж нерусские…

А в глазах наглость перемешена с легким смущением. С большим трудом отделались от него.

 

***

 

Я недавно видел, как священник, освятив квартиру, берет деньги – каким жестом, с каким лицом и куда прячет.

Я недавно видел, как продажная девка за свою работу берет деньги – каким жестом, с каким лицом и куда прячет.

Священник и девка это делали с той лишь разницею, что священник брал деньги после службы, а девка – до: боясь подвоха.

 

***

 

Сколько красоты и поэзии в слезах. А есть ли красота и поэзия в смехе? В улыбке – да, в улыбке – много чего есть. А – в смехе?..

 

***

 

– Да ты не обижайся на него. Он ведь не со зла. Он совсем не злой – просто глупость прет из него. Не обращай внимания.

С таким энтузиазмом убеждают тебя – что он не зол, а просто глуп, точно глупость такая уж невиданная добродетель.

 

***

 

Я бываю горяч, речист и несдержан. Что многие ставят мне в вину, дескать, кое-что подави в себе, затаи, не все же выплескивать на людей. Будь скромен, молчалив и осмотрителен.

Ах, друзья, друзья. Ведь и змея копит свой яд в полном молчании и осмотрительности. Мое и ваше счастье, что я только кричу и разоряюсь. Я весь на виду. Я весь прозрачен и безобиден – и не могу никого ужалить: во мне нет яда.

 

***

 

Все критикуют власть. Часто ею недовольны. Я тоже критикую. Я тоже ею недоволен. Бывает, говорят мне:

– Вот ты вообрази, что ты президент. Как бы ты, лично ты, будучи главой государства, поступил там-то и там-то?

– Но я не президент. Я не могу быть президентом. Я и не хочу быть им. Я – это я. Я отвечаю за свои поступки и ошибки. А он должен отвечать за все государство – за страну.

– Но он тоже живой человек. Он такой же – как все. Он так же огорчается или радуется. Так же болеет…

– Да нет же – нет! Живой человек он для жены и для своих детей. А в остальном – он не как все. Не должен быть – как все.

 

***

 

А. Синявский написал: «Умирающий за неделю до смерти у другого умирающего украл очки». Прочитал я это – и расхохотался. Чуток помолчал – опять затрясся в хохоте. Потом еще и еще – никак не мог успокоиться. Думаю, так в одиночку недолго и до чертиков дойти – надо с кем-то поделиться. А дома – я один. Вышел за дверь, позвонил соседу по этажу – интеллигентному, как мне казалось, человеку, любит на концерты ходить, в театры, словом, культурный вроде мужчина, всегда в чистой белой рубашке с галстуком. Появился он, чего-то на ходу дожевывая, я поздоровался и говорю с улыбкой:

– Вот послушайте, какая дивная фраза.

И стал читать, еле сдерживая смех. Он внимательно прослушал и спрашивает серьезно:

– Ну и как?

– Что – как?

– Поймали его?

– Кого?

– Ну, того, что очки стырил.

– Конечно, – отвечаю. – В тот же день схватили. А через недельку засудили на два года. Правда, условно, но все же срок.

– Правильно, – соглашается сосед мой. – Сам при смерти – на чужое имущество позарился. Безобразие!..

 

***

 

Одну и ту же историю разным людям или даже одному и тому же человеку я рассказываю по-разному. Особенно – во хмелю, когда от вчерашней моей истории, как после говорят мне близкие, остается лишь внешняя канва, слегка узнаваемый сюжетец, а все остальное, все детали, подробности, нюансы, словом, все то, что делает всякую историю живой и достоверной, с каждым новым пересказом совершенно новые. Часто это многих моих слушателей раздражает. Меня обвиняют чуть ли не в огульной лжи, дескать, заведомо твоя история была выдумкой, и потому так легко и безответственно варьируется.

Но это не так, друзья. Самую что ни на есть реальную, случившуюся со мной буквально накануне историю, я не могу дважды пересказать одинаково. Я просто не в силах это сделать. Более того, мне кажется, мало кто из пишущих людей способны дважды кряду точь-в-точь пересказать одну и ту же историю. Пишущий человек, сам того не желая, с каждым пересказом как бы проверяет свою историю на прочность, как бы все время обкатывает, обтачивает ее, и потому одну и ту же историю пред разными людьми или пред одним и тем же человеком рассказывает всегда как новую. Повторяю, это происходит помимо его воли, и подчас он даже не подозревает, что с каждым разом его история становится все менее похожей на самое себя в первичном виде. Такова уж природа пишущего человека.

 

***

 

Был отчаянно некрасив – весьма малого росточка человечек. Долгое туловище, кривые короткие ноги, лицо мохнатое от вечной недельной щетины и сросшихся лохматых бровей. Под круглой шапкой кучерявых, в мелкие колечки, смоляных волос безобразно узкий лоб. Да и руки, и грудь, и ноги, и спина в густой жесткой растительности, словом, всем дремуче мохнатым обличием походил на лесного паука или паук походил на него – думай как хочешь. Характером тоже колюче задирист, несдержан, чуть что не так, накидывался на жену с кулаками. Но я почему-то любил его. Тогда я был мал и не знал – чем он мне так нравился. Зато теперь, спустя десятилетия, понимаю, что вел он себя со мной и говорил всегда на равных – никакого снисхождения. Он и я – два мужичка почти одинакового роста – везде и всюду вместе. Что могло быть лучше для пацана-безотцовщины?..

 

 

Сын его так же некрасив и тоже совсем малого, крохотного росточка. Но у него красивая жена и двое красивых детей, девочка и мальчик. Раньше, в молодые годы, он работал на заводе и хорошо работал, дошел от простого наладчика до начальника цеха. После пришли новые времена, завод обанкротился и закрылся, он легко и просто ушел в свободное предпринимательство и тут тоже имел успех: теперь у него хороший дом, автомобиль, дети учатся в престижных школах. Все или почти все ему удалось, но он не совсем доволен своей жизнью, случается, жалуется:

– Только рост, рост мой помешал. А то на заводе я стал бы директором, а в бизнесе – банкиром или на худой конец президентом какой-нибудь крупной кампании. Но все мой малый рост, рост мешал продвижению…

 

***

 

Среди дня лег отдохнуть – и снилось мне: будто приехал на родину, переночевал в доме брата, хотя он, дом, на самом деле давно продан, утром отправился на старый двор, походил малость, прошелся по саду, вышел за ограду и встретил двоюродного братца – сына моего покойного дяди. Взрослый парень, он не узнал меня, как я ни старался, объясняя, кто я и откуда приехал. Он стал говорить, что у него, как и у его отца, обнаружили рак легких и что ему не до узнаванья там кого-то. Я тяжело вздохнул и, отворив калитку, ступил к ним во двор – дядина жена, очень состарившаяся, лежала на железной кровати посреди двора, укрытая какими-то лохмотьями. Она тоже не узнала меня…– и тут я проснулся, и, оказалось, спал я всего где-то около десяти минут. А через неделю до меня дошло известие: мой двоюродный брат погиб в автокатастрофе.

 

***

 

Самые мои близкие родные более пятнадцати лет являются беженцами или вынужденными переселенцами – называй как хочешь – суть не изменится: не стало возможности жить на родном клочке земли. Как-то моя мать и мой брат с семьей решили вернуться восвояси – у брата там большой новый дом оставался без призора. Возвратились, и моя мать с радостью взялась за хозяйство и за полтора года насадила огромный фруктовый сад о две сотни кореньев. Но жить в родном селе было по-прежнему невмоготу, житья им не давали, и брат за бесценок продал дом, и снова уехали искать покой и какую-никакую терпимую жизнь за тысячи километров. Теперь, спустя шесть лет после вторичного отъезда, моя мать вспоминает сад, что посадила, в сущности, для чужих людей и, вспоминая, радуется в забывчивости и с улыбкой рассказывает, где и какие саженцы покупала. Потом опомнится – и замолкает надолго в горестной задумчивости…

 

***

 

Все мое – во мне. Я не использую свое содержание во благо или во зло. Я не совершаю поступка. Я не чиню препятствия чужому поступку. Мне не все равно – что происходит кругом. Но мне так же не все равно – что происходит во мне. Мое – мне ближе – и я занят собой. Не потому – что такой уж эгоист. Нет. Просто и без меня в жизни множество делателей и деятелей. Движение прогресса не остановится без моего участия. Но не всякий из этих делателей и деятелей в силах заняться собой. Своей внутренней жизнью. Они и такие-то потому, что в них нет иного, что в них нет того, что есть в тебе, в другом, в очень немногих.

 

***

 

Как-то я, пьяный, ехал домой. На частной машине. Поздней ночью. Водитель был нерусский. С ним рядом сидела какая-то девица и беспрерывно курила. Я что-то говорил всю дорогу. Что-то такое нелепое и диковинное нес, как всегда случается со мною в сильном подпитии, и ясно видел, что не нравлюсь водителю, то ли рассуждения мои не нравятся, то ли то, что я, как и он, кавказец, а так неподобающе надрался. Скорее – и то, и другое вместе, и он недобро, зло ощеривался в мою сторону, когда я о чем-то спрашивал его. Кстати, в кармане у меня не было денег, чтобы расплатиться с ним, и когда он подвез меня к дому, я вышел из машины и попросил немножко подождать, пока я поднимусь за деньгами. Он с недовольным видом согласился. Я отправился к себе и, зайдя в квартиру, как узнал наутро от домашних, тотчас рухнул на диван и забылся мертвецким сном. Знал бы кто, как стыдно мне было на другой день. Как гадко на душе. Как ненавидел я себя!..

 

***

 

Прозаик С. спрашивает меня: читал ли я такой-то его рассказ, я говорю, что да, читал, да и не только этот, все его рассказы читал, и не только его, многих читал, почти всех, а он в ответ: да, конечно, ты же спецкурс по современной литературе в университете читал. Тут один нюанс немаловажный, тогда я не успел сообразить и высказать, дескать, я не потому всех читал, знаю, что спецкурс вел, а совсем наоборот: спецкурс мне предложили потому, что я всех к тому времени прочитал. Вот что ему не дано понять: как можно много знать без нужды.

 

***

 

Моя бывшая преподавательница, по чьей вине, собственно, я бросил университет, как и много лет назад рыхлая как телом, так и умом, встретила меня в коридоре бывшего моего факультета и с вялым удивлением спросила:

– Вы что, спустя столько времени, решили восстановиться?..

– Нет, Нинель Николаевна, – ответил я со скромной гордостью. – Я здесь спецкурс читаю.

– Ах, вон оно как, спецкурс, стало быть. О чем же? Что вы заканчивали – хотелось бы знать?

– С вашей помощью, Нинель Николаевна, к счастью, ничего. Но могу подписать вам свои книги.

Что с удовольствием и с подчеркнутой любезностью и сделал тут же. После моей последней фразы она довольно долго ни слова не могла выговорить – и в ту минуту мне казалось, что это торжество справедливости, что это моя победа над этой женщиной, некогда так глумившейся надо мной. Но позже мне стало стыдно за мой глупый задор.

 

***

 

Мне говорят: чего тебе стоит, похвали публично тех же евреев, и они вознесут тебя, у них и возможности, и деньги. Я отвечаю: да нет, ребята, не стану ни хвалить кого-то, ни ругать. Единственный народ, кого я могу хвалить или хулить – это мои родные удины. Да еще какие-то соображения волен иметь о русском языке и русских людях, поскольку являюсь порождением русский речи и живу среди русских людей и на русской земле. К остальным народам отношусь ровно и с одинаковым уважением. Да и не будет никто ни помогать, ни возносить меня. В таких случаях ни похвалы, ни подхалимажа ожидают от тебя, а верной и постоянной службы. Ты должен кому-то – каким-то убеждениям, какой-то идеологии, какой-то группировке – служить каждым своим словом, жестом, поступком. А я не из таких. К тому же я знаю множество флюгеров, что всегда держат нос по ветру и готовы присягнуть кому угодно – и мне их жалко, честно говоря, хотя они с этим вряд ли согласятся, с моей жалостью, имею в виду, потому что чувствуют себя на коне и с гиканьем пришпоривают его, не понимая, не видя, что он, конь, картонный.

 

***

 

Довольствоваться малым можно и должно – если не тратишь на это малое всей жизни. Если же всю свою жизнь посвящаешь достижению малого – это преступление по отношению к себе.

 

***

 

Говорят:

– Среди этого народа очень много актеров – значит, этот народ талантливый.

Говорю:

– Да нет же: среди них, правда, много артистов. Но это вряд ли от талантливости народа. Просто лицедеем быть легче, чем самим собой. Легче и выгоднее.

 

***

 

Человек очень много и очень позитивно говорит о своем народе. В этом есть что-то подозрительное. Если народ и правда хорош – тогда зачем так нудно и так слащаво говорить о его достоинствах?..

 

***

 

Ребята, вы можете думать и говорить о межнациональных отношениях что угодно, однако представьте себя в моей шкуре, в шкуре человека с кавказской внешностью, но русского прозаика, всю жизнь находящегося в русской языковой среде, но почти ежедневно терпящего на себе давление на этнической почве как со страниц печати, с экранов телевизоров, так и на улице или на обывательской пирушке, то поймете, что происходит в этой нашей общей жизни и в душах конкретных людей за последние десять-пятнадцать лет. А то огульно рассуждать все мы горазды…

 

***

 

Сидим в баре после прямого эфира на радио с поэтом Б.

– Выпьем за наших жен, – говорит он, поднимая рюмку.

– За жен пока погодим, – возражаю я. – За них успеем…

– Почему? – удивляется он. – Они же для нас всё, всё!..

– Может, для тебя жена и всё, а для меня всё – моя мать…

– Да, да, конечно… – с явной досадою соглашается он…

 

***

 

В детстве я вывихнул колено и угодил в больницу. Со мной в одной палате лежал старичок. Когда медсестры приходили делать укол, он загодя и в голос плакал:

Ой, не надо! Ой, я боюсь укола! Ой, мне больно будет – не надо-а!..

Я смеялся над ним. Все в больнице смеялись над чудачеством старика – и было, наверно, над чем, если учесть, что старик этот прошел две войны, бывал в плену, бежал из концлагеря, был ранен не раз и не два. А вот обыкновенного укола под конец жизни боялся как малый ребенок.

 

***

 

Всем известен конфликт, точнее говоря, многолетняя война между азербайджанцами и армянами. И вот Мамед – азербайджанец говорит о Гарике – армянине:

– Он же мой враг. Самый настоящий кровный враг моего народа. А я вот дружу с ним. Не то что дружу, прямо как к брату отношусь.

Он излагает это в людной компании и в присутствии самого Гарика. Я смотрю на него, иронически улыбаясь.

– Что, чем теперь-то ты не доволен, дорогой писатель? – вспыхивает он. – Наши народы воевали – ты был не доволен. Теперь я говорю: дружу с ним, с армянином, опять недоверчиво ухмыляешься.

Я молча пожимаю плечами, хорошо зная, что он отлично понимает как мою иронию, так и мое молчание.

 

***

 

Прозаик К. рассказывает о жене – с которой давно развелся.

– Приходил к ней повидаться с ребенком. Она не пускала меня в квартиру. Скандалы страшные закатывала. Прямо нападала на меня в прихожей и била чем ни попадя. Колотила, скажем, женской туфлей с острым каблучком по рукам, по плечам, даже по голове, больно колотила, бывало, в кровь разбивала мне голову, а я ее хотел в эту минуту.

– ?..

– Ну… она колотила меня – а я хотел повалить ее на пол и взять…

 

***

 

Иногда ловлю себя на наивной детской мысли: вот я нашел или чудом заработал огромные деньги – и что я делаю, как ими распоряжаюсь?..

О, моя фантазия остается на том же детском уровне: я направо-налево раздаю денежки родне и друзьям – и бываю счастлив, безмерно счастлив…

 

***

 

Скоро на улицах деревья опушатся листвой и зацветут, девушки и женщины сбросят зимнюю одежку, станут гулять тоже как бы цветущие и свежие – и я, наверно, как всегда в эту пору, перестану писать: не пишется, когда кругом столько любви и красоты!..

Вообще, мне кажется, хорошо пишется в тусклые периоды жизни, когда тоскуешь по любви и красоте.

 

***

 

Телевизионщики говорят: телевидение – беспощадная штука: всего человека, без остатка, высвечивает на экране. Ничего не удается скрыть или утаить – камера выхватывает, мол, самую его суть. Я с этим согласен. Я это ежедневно наблюдаю на экране и вижу, между прочим, что не только истинную суть гостей, приглашенных в студию, выявляет камера, но и самих журналистов. Я многие годы смотрю телевизор и только теперь стал понимать: среди тележурналистов нет ни одного по-настоящему умного человека. Именно среди журналистов, а не среди специалистов из тех или иных областей, что привлекаются на телевидение вести те или иные передачи. Может это прозвучит странно и несколько категорично: но я вообще ни одного умного человека из журналистской братии не встречал. Бойких – да, смелых – да, глупых – да, злых – да, трусливых – да, неподкупных – да, продажных – да, смешных – да, нахальных – да, жалких – да, образованных – да, симпатичных – да, уродливых – да, честных – да. Но ни одного в целом умного и в целом порядочного. В каждом что-то не так. То ли нарочно таких подбирают, то ли профессия выхолащивает…

 

***

 

С 1982 по 1985 год один за другим умирали одряхлевшие вожди нашей страны – и единственная, пожалуй, отрада тех лет: в дни траура по радио и телевидению отменялись все развлекательные передачи и кинофильмы – с утра до ночи отовсюду звучала отменная классическая музыка. Более ничем не запомнились те тусклые и никчемные годы нашего отечества.

 

***

 

За последние годы еще одно слово стало устарелым и архаичным, считай, совсем умерло в русской речи: слово это – с о в е с т ь. Когда произносишь его, на тебя как на идиота смотрят.

 

***

 

Я неудобный тип. Никому со мной не удобно. Мне тоже ни с кем не удобно. Я как обувь не по ноге. А может, я как нога, на которой обувь не по ней.

 

***

 

Многих людей мы любим не потому, что они так уж хороши, а потому, вероятно, что когда-то они относились к нам с любовью. Память о любви гораздо сильнее и живучее – чем память о зле или ненависти.

 

***

 

Если в писателе не осталось простой беспечной любви ко всем и ко всему, если писатель начал сознавать себя чем-то более значимым и ответственным, чем просто летописец всех радостных и тягостных испытаний человека на земле, то он уже никакой не писатель. Именно это за последние годы произошло со многими хорошими писателями прежних десятилетий. Перестав писать, они возомнили себя какими-то мифическими спасителями тех ценностей, что ранее они весьма бережно и нежно воспевали, и утратили в себе единственно ценное: глаз и сердце писателя. Таковых множество в обоих противоборствующих станах – имен называть не будем – только посажалеем: что так случилось.

 

***

 

Был такой поэт – Насими. Его казнили за то, что он ходил по земле и проповедовал свое учение о том, что познавший истину, совершенный духовно человек подобен богу и что бог, говоря словами его стихов, «любой из нас, из сыновей Адама». Так он говорил, странствуя по Востоку. И его убили, казнили в сирийском городе Алеппо. С него, с живого, содрали кожу. Было это в 1417 году. Это и тогда была страшная, редкая, неслыханная казнь.

Боже, как жаль безвременно ушедших поэтов. Как жаль безвинно замученных поэтов. Сколько их было – и все сплошь лучшие умы. Все сплошь лучшие сердца.

Мир всегда пребывал в самообольщении – и проморгал лучших. Так было во все времена и у всех народов.

 

***

 

Недавно заметил за собой: я никогда не бываю недовольным жизнью. Всегда недоволен лишь собою. Причина всех моих бед – во мне и только во мне. Хотя изредка, в силу вспыльчивости характера, конфликтую с теми или иными людьми, но точно знаю: причина всего – во мне. И это мое знание – мне помогает – и потому, наверное, не могу вконец озлобиться на жизнь.

 

***

 

Как это было давно. Ты был еще молод. Ты жил на старинной улице города. Дома были сплошь деревянные. В низком перекошенном окне одного из домов сидел старик – обложившись книгами. Сидел всегда – когда ни проходи мимо: утром, днем, вечером, ночью. Сидел себе и что-то писал, низко склонив седую голову. Кем он был – ты не знал. Чем занимался – тоже. Но старик чем-то притягивал тебя – тревожил твое воображенье чем-то смутным и сладостным…

 

***

 

Творческий человек всегда обращен к минувшему. Он все делает с оглядкой на прошлое. Для него оно, прошлое, тем хотя бы хорошо, что в прошлом оно было настоящее. Да и вообще настоящее всегда в прошлом. Нет как такового настоящего, если учесть, что каждая прожитая минута – уже есть прошлое. А не прожитая – будущее…

 

***

 

Мой школьный учитель Георгий А. в пятидесятые годы прошлого века учился у отца нашей невестки, и отличался он, Георгий А., надо сказать, чересчур пытливым умом, а отец нашей невестки – известно, крестьянин крестьянином по духу – каким он мог быть учителем (кстати, до недавних пор я почему-то считал его учителем биологии, оказалось, нет, историком числился). Так вот Георгий А., начиная с первого сентября, что ни урок, доставал учителя всевозможными вопросами. Тот не сразу отвечал на вопросы, да и не мог ответить по скудости своих знаний, приходил домой и часами рылся в книгах, готовя ответ для любознательного ученика. Считай, все свое свободное время просиживал за столом. А у него огромная семья, большое хозяйство и множество всяческих прочих забот. И однажды он не выдержал, оставил ретивого ученика после уроков и поговорил с ним начистоту: дескать, ты дашь мне, такой-сякой, кусок хлеба для детей заработать?.. Я же днем и ночью мучаюсь над твоими вопросами, а у меня пятеро детей, у меня ореховый сад, огород, скотина – и все это требует рук!.. А я все сижу за книжками – виданное ли дело!..

 

***

 

В безликом углядеть лицо – вот что важно и неимоверно трудно для каждого художника.

 

***

 

С приятелем ездили на кладбище на могилу его матери. Стоял морозный зимний день. Обильный снег кругом лежал и колючий ветер задувал. Устроились кое-как, отворачиваясь от ветра, за маленьким металлическим столиком, разлили водку в стаканы и помянули покойную. Закурили и стали оглядываться: кругом бело и людей совсем нет – холодно все ж. Вдруг видим: целая стайка воробушек подлетела к нам, прыгают по оградкам, памятникам, крестам, чирикают, то отлетают, то подлетают совсем близко. Мы стали им крошить хлеб, и поднялся такой веселый птичий переполох. Что любопытно, очень скоро воробушки наелись и разом все улетели, точно поняли, что негоже в таком месте сильно надоедать людям и оставили нас в покое в нашем горестном раздумье.

 

***

 

Сидели вдвоем на одной скамейке и выпивали себе понемногу, как вдруг он говорит:

Давай еще тяпнем, возьмем хорошей выпивки, поедем к тебе – с женой познакомишь.

Тон, каким он произнес эти слова, мне не понравился, и я возразил точно тем же тоном.

Не станет она с тобой знакомиться.

Почему?

Потому что ты – хам!

Да что ты обижаешься? Хочешь, поехали ко мне, с моей познакомишься и что хочешь, делай, ни слова не скажу.

Не поеду.

Почему?

Потому что мне она не понравится.

Не вставая, он ударил меня в челюсть. Не вставая, я неуклюже ответил тем же.

 

 

Уже не умею драться. Не могу бить человека. Жалко становится. Между тем жалость плохое чувство. Жалость портит человека. Его характер. Жалость размягчает. Теперь я это знаю хорошо. Меня много жалели в детстве. Жалели как безотцовщину и испортили. Потому я такой мягкотелый, робкий, застенчивый до сих пор.

А нужно быть крепким и цельным, гибким и изворотливым. Но для этого в детстве, именно в детстве и, может, в подростковом возрасте тебя должны либо безотчетно любить, либо безжалостно ненавидеть. А жалость – это сопли, не более того, и ты вырастаешь размазней, и этот жестокий мир готов сожрать тебя, заглотать, разжевать, размолоть и выплюнуть как мерзость. Вот что такое жалость…

 

***

 

Мои пятьдесят лет ничему не научили меня. По-прежнему, как и в юности, весь в сомнениях и поисках – часто бесплодных и ненужных.

 

***

 

Уже три недели внутри ни искорки радости – и потому не пишется. Не только не пишется, но и не думается. Не можется. Такое впечатление – будто костер во мне потух окончательно: ни единого тлеющего уголька под мертвым слоем золы.

Однако это обманчивое ощущение – как мне известно из опыта. Скоро из случайной мелочи, от малейшего дуновения мысли, чувства ли, займется робкий огонек – и запляшут язычки пламени…

 

***

 

Всякого зрелого автора почти не волнует сам процесс писания. Да и окружающая жизнь, если по чести, его мало тревожит. Он мучится лишь тем, что у него внутри творится. Самый ужасный и самый пленительный мир – это мир внутренних страстей художника.

 

***

 

У всякого человека есть своя тайна, мечта, либо разочарование, невосполнимая утрата – вот о каких важных вещах следует писать.

 

***

 

Писатель всегда немного чужой окружению. Без чувства чужака – нет художника. Вместе с тем художник должен часто и во многое влюбляться. Но не любить долго одно и то же. Он должен быть влюбчивым, но не влюбленным. Тогда он многое успеет.

 

***

 

Мне сегодня ничего или почти ничего не страшно, потому что самое страшное уже произошло со мной: я утратил родину.

 

***

 

Человек во внешних проявлениях еще может выглядеть космополитом. Это и удобно и весело: всюду тебе рады и всем ты рад.

Но где-то внутри, в своей глубинной сути, всякий нормальный человек носит свою родину. Именно этим, между прочим, он чаще всего и интересен.

 

***

 

Он русский человек, но родился в одной из мусульманских республик прежней страны. Лишь к сорока годам перебрался жить в русскую деревню и обиходную ругань принял за форму языка. Матерится с жадностью неофита, и я подозреваю: многих похабных слов, что столь бездумно произносит, попросту не понимает.

 

***

 

Иногда кажется, истинно свободный и пишущий человек не должен жениться, не должен иметь детей, не должен быть связан тесными узами ни с кем. Но в том-то и дело, что все это начинаешь понимать, когда женился, когда имеешь детей, когда опутан нитями самых разнообразных отношений со многими людьми.

Умозрительно к таким выводам не приходят. Все надо испытать и пережить самому.

 

***

 

Для любви и приятия не нужны доказательства. Люблю – и все. Приемлю – и все. Этого обычно достаточно.

А для отрицания – без убедительнейших доказательств не обойтись. Тем паче для объяснения – отчего не любишь.

 

***

 

Среди кавказцев меня всегда считали русофилом. Среди русских – кавказофилом. Такое положение вполне меня устраивало, хотя других людей иногда раздражало. Но я живу своей жизнью, судьба моя соткана из реалий моей биографии. Я всего лишь искренний человек.

 

***

 

– Жизнь человека – это аккорд? А у самых талантливых, у гениев – несколько аккордов?

– Да, без сомнения, жизнь – какие-то благозвучия – в лучшем случае. А в худшем – какофония

 

***

 

Что лучше: беззвучие или благозвучие? – вечный каламбур, мучающий многих и многих, ленивых и искренних, но не равнодушных.

 

***

 

Я не столь любопытен, как может показаться из моих записок. Специально я ни за кем и ни за чем не наблюдаю и ничего не запоминаю. Все происходит помимо моей воли и моего желания: впечатления и наблюдения в моей памяти откладываются сами по себе – без малейшего старания с моей стороны. Бывает, я чувствую, что во мне ничего нет, что я пуст, что я как бы полностью выхолощен, но так же бывает, когда из меня прет так много, что диву даюсь: откуда все это во мне?..

 

***

 

– Да куда она денется! Куда ей, несчастной, от меня деться, кому она нужна? Я ее, считай, из грязи вытащил. Кто она была и где жила до меня? Сирота сиротой, ни матери, ни отца, с больной бабкой мучилась в алтайской деревне. А я на ней женился, привез сюда, в нашу семью ввел, на работу в столовку устроил. Что ей еще нужно: городская квартира, дети, муж, свекровь, свекор, деверь с женой, – во сколько родни!..

 

***

 

Писать нужно так, будто жить осталось совсем немного. Ничего не смущаясь. Но без надрыва.

 

***

 

Подлинный писатель всю жизнь пишет историю своей неуживчивости в этом мире. Пишет исключительно свою личную трагедию – в какие бы образы не перевоплощался.

 

***

 

Не следует подолгу останавливаться на том, что творится вокруг, не следует всерьез воспринимать окруженье, его нравы, его отношение к тебе, не следует засматриваться на все подряд и раздражаться. Ведь дело пчелы не в любовании цветком и не в жужжании над цветком: пчела должна добыть взяток и улететь в свой улей…

 

***

 

Загляни в себя, загляни честно, без самообольщения – и ты увидишь: что такое ад.

Многие так называемые записные добряки либо вовсе не заглядывают в себя – либо ничего там не находят.

 

***

 

 

Не летопись, нет, летопись не потяну. Просто фиксирую меты своей души, раны своего сердца, помня, что я не один, что множество таких людей, как я, с теми же метами и ранами. С ними я веду диалог.

 

***

 

Человеческая жизнь в нашей стране нынче ничего не стоит. Чеченские террористы захватили в центре столицы здание мюзикла Норд-Ост. При штурме спецназовцы насмерть отравили газом 120 заложников. И все кругом радуются – главное, террористы убиты. А что 120 человек ни в чем не повинных людей погибло – никому до этого нет дела: погибли и погибли.

 

***

 

В детстве я видел цветущее маковое поле – и на всю жизнь запомнил как одно из ярчайших впечатлений. Попытаться описать такое – безнадежное занятие. В мире множество красот и явлений – коих не хочется касаться.

 

***

 

Вся страна сплошь в организованных и стихийных рынках. Кругом одни базары, базары, базары. Кажется, все население что-то продает – а кто покупает: порою и неясно.

 

***

 

Не знаю, кто как считает, но я помню: в 60-70-е годы у нас в селе хорошо жили. Какие-то десять лет – с 1965 по 1975 – примерно, конечно. Точнее не скажу. Учителя ладно жили. В достатке и уверенно. С достоинством. У каждого и хозяйство, и зарплату приличную получали. И работа была любима. И война – давно позади. Счастливое время. Многие были счастливы – не только учителя. Все сельчане хорошо жили – и большего не желали.

 

***

 

Когда пишешь несколько дней, когда уже втянулся, все мало-мальски стоящее приходит внезапно и всегда не оттуда, откуда ожидаешь. И не то, чего ждал. В этом прелесть творчества.

 

***

 

Самое-то удивительное: одинокие люди – суть самые общительные люди. Они пребывают в непрекращающемся диалоге с самим собой, с другими людьми, с прошлым, настоящим и будущим. Это только внешняя видимость – будто человек одинок и замкнут. Внутри у него кипят такие страсти, внутри проистекает такая пылкая жизнь!..

 

***

 

Прямо скажу, не все твои мысли бесспорны.

Бесспорную мысль и записывать не стал бы.

 

***

 

Можно победить многие внешние неурядицы. Можно победить отдельного человека или группу людей. Можно победить целые народы. Но нельзя победить в себе хама, глупца, распутника. Нельзя победить свою природу.

 

***

 

Странно, в литературе я совершенно не люблю сатиры. И фантастики.

Но Гоголя я люблю. Но Маркеса я люблю. Наверное, потому, что у них и сатира, и фантастика замешена на поэзии.

 

***

 

Злых людей в жизни гораздо меньше, чем нам порою может показаться. Но очень много людей глупых, вздорных, равнодушных. Они-то и загаживают все кругом. Но с них не может быть спроса. Как правило, они не знают – какие они есть. Они не видят себя со стороны. Они лишены самооценки и элементарного воображения.

 

***

 

Я не сидел в тюрьме. Не был на войне. Не был богатым. Не был нищим. Мало ли еще кем и каким я не был. На что же мне полагаться – как не на силу воображения!..

 

***

 

Все читаю или слышу, как во время войны ели картофельные очистки. Сплошь и рядом все ели одни очистки. Кто же ел сам картофель?..

 

***

 

Я знаю человека – у которого никогда не случалось так – чтоб у него совсем не было денег. Удивительно!..

 

***

 

Деньги нисколько не меняют человека. Его истинную суть. Они либо украшают его – либо обезображивают. Выявляют либо его достоинства – либо его недостатки. Но не более того.

 

***

 

Я всегда забываю обиды – нанесенные мне людьми. Всегда забываю обиды – нанесенные мною людям. Забываю свои переживания. От природы я отходчив и незлопамятен. Но рубцы-то незримые на душе остаются. Не могут не остаться. Потому и характер мой с годами становится все хуже и хуже.

 

***

 

Он умен, начитан, да и пожил изрядно: всего навидался. Но до сих пор его так и тянет к людям, так и тянет. Всякого слушает с открытым ртом, с лучащимися глазами. Прямо сгорает от любопытства: вот, мол, человек, а ну-ка что в нем такого дивного?..

 

***

 

Уходит век. Самый, пожалуй, страшный век. Я почти ровесник его половине. И я рад, что жил глуповато и безалаберно. А то земля стонет от предприимчивых и жестоких умников.

Еще я рад, я безмерно счастлив, я благодарен судьбе, что дожил до пятидесяти. Сколько пишущих людей – и каких людей! – не доживали до полувекового рубежа. Страшно подумать!

 

***

 

Безалаберна была моя юность. Безалаберна – моя молодость. Безалаберна и кратка – учеба в университете. Безалаберны и запутаны все связи с женщинами. Безалаберны отношения с самыми близкими людьми – родней и друзьями. Во всем и всю жизнь я вел себя безалаберно. И из этой мути безалаберности – что-то стало произрастать. Вот что удивительно.

 

***

 

Разорили жизнь моей матери. Разорили мою жизнь. Разорили жизнь моей дочери. Разорили жизнь моих сестер и брата. Разорили жизнь всех моих сородичей – удинов. Разорили мою малую и мою большую родину – и ради чего! – чтобы кучка сукиных детей безнаказанно грабила, а другая кучка безнаказанно лила срам и пакость с экрана?..

 

***

 

Ей только через три месяца исполнится восемнадцать. Она вроде талантлива и, как все талантливые люди, слишком доверчива и ранима. Вчера позвонила мне и жалуется, что ее школьная подружка распускает о ней жуткие сплетни, мол, она пошла порукам и все такое – безо всякого, кстати, на то основания, потому что в свои годы она еще ни с кем даже не целовалась, и как быть, что делать, не знает, как на людях появляться и как себя вести. Жалуется и все хлюпает носом, плачет от обиды, и я, как могу, успокаиваю, утешаю и подбадриваю, она возражает, что все это общие слова, что она и сама все это знает, но как ей теперь встречаться с одноклассниками…

– Да бросьте, Оля, – говорю я, – плюньте и не обращайте внимания. Что вы – в самом деле. Живите своей жизнью, читайте и пишите, пишите. Когда больно, очень хорошо пишется. Это сейчас мнение одноклассников – для вас все, а пройдет время и вы будете смеяться над всем этим. Стукнет вот вам лет тридцать, попомните мои слова, вам будет совестно и смешно: над какими, мол, пустяками мучилась?..

– Да разве я доживу до тридцати лет? – вовсе пускается она в рев.

– Доживете, милая, еще как доживете, и мои слова вспомните, какие наивные и глупенькие вы были – тоже вспомните…

Долго я что-то такое говорил, но так и не утешил ее. Условились встретиться и она мне подробности расскажет: не все по телефону, дескать, решается говорить. Но не это главное. А совершенно другое – очень близкое и понятное мне, точнее, не то что близкое и понятное, а как бы сугубо личное. Я тоже в молодости, когда мне бывало плохо, напившись пьян, говорил и плакал, что не доживу до тридцати, после, когда пережил намеченный рубеж, говорил и плакал, что не доживу до сорока, после, что не доживу до пятидесяти. Но вот мне пятьдесят – а все еще живой. Мне интересно: откуда в людях определенного толка и определенных занятий это чувство близкого конца?..

 

***

 

В годы твоей безалаберной молодости некий женатый человек учил тебя уму-разуму. Жена его перед тем несколько месяцев не давала тебе проходу – при малейшей возможности зазывала к себе и затаскивала в постель. Так вот однажды сидели у них в гостях по случаю какого-то праздника, людей набралось полный дом, ты пришел с молоденькой подружкой, но он неотвязно пристал к тебе, все оттирал в сторонку и унылым тоном объяснял, как плохо ты относишься к своей подружке. К тому времени он уже видел ее два или три раза.

– Ты нехорошо ведешь себя с ней, не по-мужски, – поучал он тебя. –Нельзя так-то с женщиной. Тем более с такой юной. Ты должен знать: женщины – нежные существа. К тому же все они в перспективе матери, мадонны – и потому требуют чуткого обхождения. А ты ругаешь ее без конца. Прямо дыхнуть не даешь. Придираешься по мелочам.

– Послушай, может, хватит? – просил ты его. – Я сам как-нибудь…

– Сам ты мало что в женщинах смыслишь. Ты еще не женат – и не знаешь всей глубины женской души. А я имею кое-какой опыт…

Он нудил и нудил – прямо деться некуда – и достал тебя вконец.

– Милый человек! – взорвался ты. – Коль ты так умен и так умел с женщинами, отчего твоя жена от тебя гуляет?

– К-как это г-гуляет? – стал он заикаться. – С кем г-гуляет?

Ты запоздало сообразил, что сморозил подлость. Но он шагнул ближе и схватил тебя за грудки:

– Моя жена г-гуляет? С кем эт-то г-гуляет? С кем же, г-гад!?..

Ты уже не владел собой – ты бесцеремонно отряхнулся от него:

– А хотя бы со мной!

Он как бы утратил дар речи и, хватая ртом воздух, жестом руки подозвал жену:

– Он… что говорит? – спросил не без труда. – Он… правду?.. Скажи – правду г-говорит?..

– Правду, милый! – ответила она нагло и вызывающе, и ты немедля ушел от них, и больше не встречался ни с ним, ни с ней. Но ты знаешь, что тогда ничего страшного между ними не произошло, они поскандалили, конечно, но вскоре помирились, и до сих пор живут вместе.

 

***

 

Постоянно подвергай сомнению свои поступки и помыслы, постоянно презирай себя, все худшее в себе, и радуйся и восхваляй все лучшее в окружение – и ты обретешь покой.

 

***

 

Каждый художник немножко деспот. Деспот по отношению к близким людям. По отношению к себе. Еще и поэтому так часто он одинок. Деспоты всегда одиноки – и именно из них при определенных обстоятельствах вылупляются тираны. Не знаю, как насчет тирана, но некоторая деспотичность присуща и мне.

 

***

 

Знание себя и опыт не спасают от безумных поступков. Я вообще гораздо искреннее и чище, когда безумствую. Мне только жалко жену и ребенка. Они ведь совсем другие. Им неведомы мои мерки жизни. Они – обычные люди. Я же порою дик и необычен. Неуемен.

 

***

 

Иногда кажется, что я умираю, что все мои безумные и дикие выходки не что иное – как предсмертная агония.

 

***

 

В то же время отметим: исток творчества – трагизм судьбы. Без личной трагедии, малой или большой, не может быть подлинного художника.

 

***

 

Я вырван из времени. Я сам или житейские обстоятельства вырвали меня из реального течения времени. Часто я существую сам по себе, почти не зная и не желая знать, что творится за окном кухни, а время течет само по себе и для других. Оно для меня ничего не значит. Я знаю, что я изо дня в день старею, что дочь моя растет, что сил моих и дней моих остается все меньше и меньше, но все это, мне кажется, не относится ко времени: все это мое самочувствие и моя интуиция. Пока есть я, пока я дышу и сознаю, что дышу, время живо без моего участия, само по себе, а как не станет меня, куда-то и вовсе исчезнет время – останется одна вечность тоже без времени и без формы. И эти две категории – всерьез меня интересуют и беспокоят: время и форма, точнее, отсутствие времени и формы.

 

***

 

Самовар выдумали русские. А выжил он – самовар – у южных народов: у азербайджанцев, узбеков, таджиков…

И так многое у русских – выдумают, изобретут, чуток попользуются в лучшем случае – и похерят.

 

***

 

Пришла ко мне в студию женщина. Вся какая-то потрепанная. Давно отцветшая. Спрашиваю: кто она и с чем пожаловала?

– Учительница в средней школе, – отвечает. – Физичка. Прозу вот писать надумала.

– А сколько у вас часов в школе?

– В неделю-то? Сорок шесть. Пока я одна физичка. Но это ненадолго. Скоро второго примут.

– Ну, хорошо, хорошо, – говорю. – Что же вы написали?

– Я только начинаю. Пожалуйста, научите меня писать прозу. Дайте соответствующую литературу. Я все прочитаю, усвою – и начну писать. У меня столько задумок: сказки, детские рассказы, фантастика. Но не знаю – как писать. Мне бы только научиться.

Смотрю на нее и думаю: можно бы и посмеяться над такой вот чудачкой. Можно бы – коль она была б одна такая – а то ведь идут и идут без конца.

 

***

 

Недавно мне рассказали прямо-таки чудовищную историю. Десятилетние мальчишки в качестве Новогоднего подарка преподнесли девочкам-одноклассницам презервативы. Говорят, ни одна из девчонок не возмутилась, напротив, шумливой оравой отшутились:

Пацаны, чего это такие дешевые презентики купили?..

 

***

 

Не однажды замечал: девушки менее стыдливы, чем юноши. Самая обыкновенная девушка, если понадобится, может запросто раздеться – особенно если она хороша собой – в присутствии юноши. А юноша – не сможет, во всяком случае, не всякий юноша сможет обнажиться при девушке. Да и в дальнейшем – то же самое: всем известно, к примеру, что очень многие женщины нагишом ходят по квартире. А теперь вообразите себе мужчину – разгуливающего по дому в чем мать родила...

Если женщина хочет раздеться, если она хочет для вас раздеться, она разденется тут же, никуда не укрываясь и ничем не прикрываясь, разденется, стоя пред вами, ничуть не смущаясь или делая вид, что не смущается. Она будет демонстрировать вам себя – свое тело – свою самость. Не в этом ли, впрочем, предназначение женщины: вот, мол, я, вся какая есть для тебя – бери и владей…

Женщине нравится, когда ее телом любуется мужчина. Она полнее себя чувствует – полноценнее, когда ею любуются. Иначе – она оскорблена, иначе – она уродина, иначе – жизнь ей не жизнь. Поверьте мне. Я знаю, что говорю. Если я не прав, пусть девушки или женщины мне возразят. Но – не мужчины. Мужчины в этих вопросах более всех лицемерны…

 

***

 

Известно, что красивые девушки в подружках предпочитают иметь дурнушек – тогда она, красавица, всегда в центре внимания. Между прочим, я заметил, это устраивает и дурнушку. Благодаря подружке-красавице на них обращают внимание и к ним липнут красивые молодые люди. Конечно, дурнушка терпит муки, дурнушка всегда в сомнениях, всегда в ожидании, всегда боится подвоха. Дурнушка – почти всегда несчастна, и в ней постоянно происходит незримая внутренняя работа. Дурнушки бывают очень умны. Из них со временем вырастают мудрые женщины. В частности, я знаю женщину внешне похожую на доску горбыль. Но как она интеллигентна, как умна, какое у нее сердце, какая душа!.. …

 

***

 

Написать бы нечто такое: безнадежно больные мужчина и женщина влюбляются друг в друга. Оба знают, что все кончено, что жить осталось недолго, но никак не могут сладить с чувствами – любят, и все. У них, у каждого, есть семья, прошлое, множество отношений, обязанностей, но все это утратило смысл, важность пред неминуемо приближающимся концом. Им ничего уже неинтересно, кроме столь запоздало вспыхнувшей взаимной любви.

 

***

 

Я давно заметил, в период, когда женщина нуждается в любви, ее расположения может добиться самый ненавистный ей человек. Так уж устроена женщина, если сильно хочется любви, она как бы теряет разум и, зажмурив глаза, может кинуться в объятия отъявленного негодяя.

 

***

 

Пойдем? – сказал он ей без обиняков и показал пачку с презервативами. Она не растерялась, ответила со спокойной усмешкой:

Что ж ты мне дом показываешь, показал бы хозяина, может, я и согласилась бы…

 

***

 

Целых пять лет наблюдал за сторожевыми собаками в гараже университета. Раньше всей сворой единолично верховодил пес Бамбук, и когда был помоложе, ни одного кобеля не подпускал к своему «гарему», а теперь, когда стал совсем стар и немощен, еле волочит ноги, если «чужак» какой спаривается с какой-нибудь его сучкой, от горя и досады стоит в стороне и жалобно воет, скулит беспомощно, истекая слезами…

 

***

 

Мой приятель-писатель шестидесяти лет сказал о радостных женских криках-воплях во время любви:

Да все они притворяются. Ничего такого от природы не бывает…

Я с удивлением оглядел его. Он ведь всю жизнь считался любовником-искусителем. Боже, это какие же женщины ему попадались или каким же любовником он был!..

 

***

 

Тридцатипятилетняя замужняя женщина видела сон. Рассказывает наутро:

С подружкой попали на нудисткий пляж. Кругом почему-то одни голые женщины, и все сплошь мясистые, жирные, с огромными грудями и почему-то у всех соски в виде свиных пятаков. Не знаешь – к чему такой сон?..

 

***

 

Видя, как в фильме какой-то тип грубо добивается женщины, насилует ее, чувствуешь свою личную вину. Не осуждаешь того типа, не гневаешься – а чувствуешь вину и стыдишься. Отчего так – не знаю.

Может, оттого, что ты тоже мужчина, а может и кто-то из твоих предков так же поступал – и тебя гложет, так сказать, вина на генетическом уровне?..

 

***

 

Броская тридцатилетняя женщина. Трижды была замужем за состоятельными людьми – и всех мужей убили. Однако она не унывает. Она по-прежнему весела и довольна собою – и в четвертый раз готовится выйти замуж. И тоже за богатого человека.

 

***

 

Я должен испытывать благодарность к бывшим своим женщинам, к тому, что они были у меня, что терпели мой нрав, что как-то относились ко мне, что заставляли меня страдать. Что я был бы без них – разных и всяких?..

 

***

 

Ты плохой человек, – сказала она мне с озлоблением. – Ты всем плох. Единственно сносное в тебе – Бог одарил тебя талантом. Но тут нет твоей заслуги. А во всем остальном – я повторяю – ты плох, гадок, омерзителен.

Я малость оторопел. После задумался над ее словами и понял: она во многом права. Многим я плох: я раздражителен, безрассуден и безответственен. Но все это именно потому – что Бог одарил меня хоть малым, но даром, и потому изначально, от рождения – я другой, и ничего с этим не поделаешь.

Вся разница меж нами: она хочет жить и живет, а я думаю о жизни и почти не живу, вернее, живу не так, как живет она, как живут многие, как принято жить. Но кем это принято – никак не пойму.

Да и может ли такое быть, чтоб жена не читала тебя, не интересовалась, чем ты занят, а ты ее по-прежнему любил?..

Мне кажется – может. Любовь гораздо живучее – чем мы привыкли о ней думать. Вот уважения не остается. Но любовь, но жалость, но раздраженность, но придирчивость всегда с тобой.

Не понимаю, как же мне быть, когда весь я уязвлен тяготами повседневной жизни. Когда попрано и потеряно буквально все. Наверное, просто нужно махнуть на все рукой – и уйти в себя – замкнуться в своем: жить только тем, что тебе по душе. В любой ситуации, при любых обидах, утратах, нужно искать в себе что-то светлое и надежное. А там и жизнь, глядишь, наладится, и добрые люди появятся, и душа твоя взыграет и запоет.

Это всегда случается, если не теряешь надежды, и постоянно заглядываешь в себя. Безвыходных ситуаций в жизни нет. Но есть малодушие и чрезвычайный эгоизм в каждом из нас: надо всегда помнить об этом. Надо постараться и немножко отречься от себя, от своей скрытой глубоко внутри гордыни. Тогда людям будет легче с тобой, а тебе будет легче с людьми.

 

***

 

В принципе, наверное, я смог бы развестись с женой. Тяжело, с муками, но смог бы. Но вот без дочери не смог бы жить. Без дочери я просто умер бы. Так мне кажется.

Но ведь она скоро вырастет, выйдет замуж и, скорее всего, жить с родителями не будет. Как же я тогда перенесу разлуку с ней? Тогда – это другое, подсказывает разум. Тогда это естественно. Тогда это природа.

А так, а сейчас, разлучать дитя с отцом – хуже не бывает. Сейчас она нуждается во мне. Сейчас и я нуждаюсь в ней больше – чем когда-либо в будущем может случиться.

Конечно же, сегодня больше всего я люблю свою дочь. Люблю больше своей матери. Больше своего брата. Больше сестер. Больше жены. Больше малой родины. Больше литературы. Больше всей жизни люблю свою дочь.

 

***

 

Ты любишь жену и ребенка. Быть может, любишь тоньше и сильнее, чем любят многие и многие своих жен и детей, ибо у тебя они поздние. Но ты не можешь позволить, чтобы они ограничивали твою свободу. Они могут овладеть твоим временем, твоими интересами, но лишить тебя внутренней свободы, втиснуть в какую-то расхожую форму жизни и управлять твоей душевной стихией, насесть на волю – этого ты не можешь позволить им.

 

***

 

Иногда сижу и смотрю на нежный профиль дочки – и все не могу насмотреться и все дивлюсь: откуда и как она случилась такая вот родная и единственная – неповторимая всем, всем, всем. Так бы сидел всю жизнь и с умиленьем смотрел на милое личико.

 

***

 

Я, наверно, быстро изношусь. В принципе, я уже почти износился, живя только сердцем и нервами.

 

***

 

Думаю о жалости и понимаю, что чаще всего жалеем тех из людей, которых мы обидели. Без чувства вины, без раскаянья – нет и чувства жалости. Можно сказать, чувство жалости есть оборотная сторона чувства вины.

 

***

 

Во сне я сотворил себе образ очаровательной женщины и влюбился в нее. И во сне же знал, что такой женщины не существует в реальности, что я создал ее в своем воображенье, черточку оттуда, линию отсюда, все-все, весь ее облик и ее внутреннюю суть, состряпал из случайных излюбленных женских черт – и до жути влюбился в свое творенье.

 

***

 

Многим людям труднее всего согласиться с н е и м е н ь е м. Как это – другие и м е ю т, а он – н е т. Это его мучит постоянно. Он всю жизнь без остатка тратит на то, чтобы иметь то, что имеют другие.

А я довольствуюсь тем – что имею. Что имеют другие – меня совсем не трогает. Пусть люди имеют. Пусть живут – как могут и как хотят. Я тоже живу– как могу и как хочу. И я ничего такого не желаю, что имеют другие, но не имею я. Иметь только то, что имеешь и не желать большего, самое великое счастье.

 

***

 

Самое противное для меня: поучать других – как правильнее жить. Главное, я для этого не имею никаких оснований. Сам живу безалаберно.

Еще противнее, когда меня поучают – тут уж вовсе хочется выть от тоски.

 

***

 

Совершенно негодное для меня понятие: нужно. Нужно сделать то-то и то-то. Не умею делать нужное. Не могу. Не способен.

 

***

 

Я часто себе не доверяю. Не верю себе. Не надеюсь на себя. А чужим людям и доверяю, и верю, и надеюсь на них. Впрочем, меня частенько подводят как чужие люди, так и я сам.

 

***

 

Кому-то нужно и важно слыть – и это, в общем, легко достигается. Мне же хочется быть – всегда, везде и во всем, но редко мне это удается.

 

***

 

Из жизни – из человеческого общения – совсем исчезло уважение. Никто никого не уважает. Никто никого ни во что не ставит. Каждый себе пуп земли – и при этом ясно видно: всяк мелок и ничтожен. Буквально все на что-то или на кого-то злятся. Почти нет довольных людей.

 

***

 

Мне приснился удивительный сон, вернее, настолько нелепый и дикий, что не знаю, как и записать: будто я запросто, одним легким движеньем снял со своих плеч свою голову, поставил на журнальный столик перед собой и стал спокойно, деловито подстригать усы, подравнивать волосы на затылке моей головы…

 

***

 

Есть люди – живущие в свое удовольствие. Для них вся жизнь – сплошной праздник. Еще есть люди – вечно ждущие праздника, но так и не дожидающиеся. А еще есть люди – их больше всего – не различающие ни праздников, ни буден…

 

***

 

Последнее время замечаю за собой, что в каждом человеке, будь то конченый мерзавец или проходимец, выискиваю и нахожу что-то хорошее. Ни от кого огулом не отмахиваюсь. Раньше я категоричнее относился к людям. Старею – наверное…

 

***

 

Неизменно хорошим поведением отличается только пустоголовый межеумок. Мало-мальски самобытный человек в разное время и в разных ситуациях ведет себя по-разному. Он живет своим внутренним ритмом и своими оголенными нервами.

 

***

 

Ему семьдесят лет. Он честен, вроде порядочен и всегда правильно рассуждает. Но он невозможно тускл и скучен во всем: от одежды, манеры говорить до поступков. Его зовут: Игорь Иванович. Однако он стесняется своего имени Игорь – всем представляется: Егором. Егор Иванович.

 

***

 

Какое мне дело, что обо мне, о том или ином моем поступке, подумает тот или иной человек. Я не сужу никого – пусть и меня не судят. Я ни от кого не завишу, и никто от меня не зависит. Вот все дела – и вся свобода.

Истинно свободным может и должен быть лишь тот, кто наделен исключительным чувством меры и ответственностью за себя. Все в тебе – как добро, так и зло. А остальные люди всего лишь сторонние наблюдатели твоей жизни.

 

***

 

Часто спрашиваю себя: каким я был бы – не занимайся литературой?

Не знаю. Совершенно не могу вообразить. Во всяком случае – ничего от меня сегодняшнего не было бы.

 

***

 

Самое удивительное – видеть окружающую жизнь без себя. Без своего присутствия.

Очень немногие – и то изредка – способны увидеть мир без себя и изумиться: насколько, оказывается, прекрасна жизнь и очаровательны люди, и насколько сам ты, оказывается, жалок узким своим зреньем и ложным самомненьем.

 

***

 

Познать себя – хотя бы только одного себя – вот достойная задача для всякого человека на земле.

 

***

 

Иногда диву даешься: как много всего намешено в тебе, что, если, условно говоря, раскроить тебя, столько разных людей получится. Где же ты настоящий – который из множества составляющих тебя?..

В том-то и сложность, что, коль ты не узнал, не определил, не вычленил из внутреннего хаоса себя истинного, ничего не получится.

 

***

 

Главное – хорошо делать свое дело, и если у тебя что-то путное выходит, если ты успел хоть сколько-то воплотить из того, на что замахивался, что намечал, то в любом возрасте, будь тебе 30, 50 или 70, можешь спокойно и без сожаления умереть. Только мелочные люди хватаются за жизнь из последних сил, мелочные и не совсем уверенные в себе.

 

***

 

Но!..

Я видел себя во сне глубоким стариком – и нравился себе: старым и улыбчивым.

 

***

 

Не уверен, что я своего ребенка воспитываю. Даже сомневаюсь, что я способен воспитывать. Еще более сомневаюсь, что детей можно вообще воспитывать. Во всем этом я усомнился, когда мой ребенок подрос, и между нами сложились определенные взаимоотношения.

Но я убежден, что ребенок воспитывает меня. Воспитывает своей чистотой и нежностью, воспитывает своей добротой и цельностью. Все эти качества утрачены мною – взрослым человеком – и ребенок восполняет мои утраты.

 

***

 

Тихие интеллигентные люди. Отец и сын. Оба поэты. Живут более чем скромно. Из удовольствий позволяют себе только рыбалку. На все остальное не хватает денег. Правда, отец курит, но самые дешевые сигареты. Всюду они вместе, дружные, как добрые приятели. Иногда поздней ночью, когда мать ложится спать, они сидят друг против друга на кухне. Долго сидят – и молчат. Точно говорить им не о чем. На самом деле они боятся расплакаться от беспросветной нужды. Они, чуткие, не хотят ранить один другого, и потому молчат из последних сил, опустив глаза к чашкам стылого чая.

 

***

 

Он работал сторожем на свиноферме. Как-то ночью застал вора. Тот загодя, до закрытия фермы, забрался внутрь и схоронился там, потом завалил борова и хотел вынести в окошко. Но сторож услышал возню, подкрался и схватил того с поличным. Тот начал канючить:

– Гринька, ты это… меня-то того… не заложи. Смотри, не стукани, Гринька, а то конец мне: не впервой попадаюсь. Гринька!.. Боров-то, вот он, лежит, скажешь, колеть стал, сам заколол, а, Гринька?..

Он обещал, что не заложит, и молчал, как ни подступали к нему, как ни допрашивали, как ни грозились оштрафовать или уволить. Он все молчал, что тебе русский партизан в немецком плену, и его с треском выперли с работы. А воришка, спустя месячишко, повторно влип с тем же – и его посадили.

 

***

 

Говорят, мой племянник во всем подражает мне, и я ему завидую: у меня у самого никогда не было человека, кому я мог бы подражать. У меня даже не было обыкновенного наставника. Детство мое прошло без мужчин в семье – без отца и без дедов. Юность и молодость протекали вдали от родного дома, так что не только мужчин, но и женщин – матери и бабушек – не оказалось рядом. Начав писать, тоже очутился в сиротливом одиночестве. Были редкие случаи снисходительного похлопывания по плечу старших товарищей и только: все они были заняты собой, им было не до меня. Так и мыкаюсь по жизни без пригляда. А будь подле меня умный и участливый человек, как много я успел бы…

 

 

***

 

В нашем дворе в пьяной драке убили человека. Понаехала милиция – и замели всех, кто в тот день знался и выпивал с убитым. Забрали и одного бездомного мужичка, доброго и безобидного, но так сложилась жизнь, что остался без жилья и без определенных занятий: перебивается как может. Целый месяц продержали его в заключении, после выпустили, и он рассказывает соседкам:

– Со мной в камере новый русский сидел. Так ему пудовые сумки жратвы носили: колбасы, окорока, икру.

– Ну и что? Какая разница – что и кому носили?..

– Как то есть?.. Он дважды в день, утром и вечером, по большому в туалет ходил. А я уже лет пять в лучшем случае раз в неделю хожу. Есть разница?..

 

***

 

Встречались около двух лет, считай, жили вместе, как муж и жена. Закончив учебу, уехала к себе и еще целый год ждала тебя, зазывая к себе и надеясь, наверное, что, может, если и не приедешь, то хоть ее отзовешь обратно. Но ты молчал, слегка увлеченный другой женщиной, и она вышла замуж. После приехала за какими-то документами, чуть похудевшая, совсем чужая. Уже заметно беременная. Ты хорошо встретил ее, легко и весело, не считая, что малость нервничал, отчего и подтрунивал чуток, безобидно потешался над ее замужеством. Потом проводил с вокзала с хрустким букетиком влажных ландышей, с грустным троекратным поцелуем и парой дорогих, все еще дорогих ее слезинок.

 

***

 

Я научился не дорожить деньгами – когда они водятся у меня. Научился не дорожить вещами. Научился не дорожить книгами. Научился не дорожить никчемными людьми – самый трудный и самый больной опыт: столько сердца тратится. Но я так и не научился дорожить временем…

 

***

 

Дядя В. был крестьянином. Колхозным бригадиром. Полуграмотным мужиком. А вот любил костюмы классического покроя. Раз в пять лет выкраивал денежки – ездил в город: выбирал себе костюм. А куда в селе его носить-то? Круглый год в стеганке и кирзовых сапогах. Только по большим праздникам и надевал костюм. Однако, когда он умер, в шкафу целых пять пар почти новеньких костюмов висели.

Пишу эти слова, и почему-то на глазах стоят слезы – и не поймешь, какие они, эти слезы, радостные или грустные.

 

***

 

В молодости я случайно оказался в гостях в одном доме. Хозяева: мать и три крупнотелые девки, добрые и веселые. Угощали меня чаем с разными вареньями, и все задавали какие-то пустячные вопросы и, не дожидаясь ответа, пускались в хохот. Мать исподтишка с интересом разглядывала меня, разглядывала чуткими умными глазами. Однако я чувствовал себя легко и непринужденно, такие это были открытые и чистые люди. Долго так сидели, и вот мне захотелось покурить, я встал, чтобы выйти на крылечко, но мать подхватилась – почти силком усадила меня обратно за стол.

– Кури здесь, милок, не стесняйся, – сказала она ласково. – Кури, не робей, хоть мужским духом будет пахнуть в нашем бабьем царстве.

После я еще не раз бывал у них. Всегда встречали приветливо и весело, как родного, и все норовили чем-то вкусным угостить. Было видно: мать очень хотела, чтобы я женился на одной из ее девок. Но в те годы не этим была набита моя ветреная головушка. А – жаль: хорошая была бы теща.

 

***

 

Зрелая тридцатилетняя женщина, хотя и не побывавшая замужем, но пожившая, со своей сокровенной сутью, с опытом души и тела, вполне способная обдумать все за и против, прежде чем склониться к поступку, сколь ни засыпай ее словесами – всегдашней шелухой низменных желаний.

– Ты считаешь – так нужно? – спрашивает. – А?..

Он молча кивает, внешне оставаясь спокойным, ожидающим. Все слова давно сказаны, и видно, что она готова, теперь сама, без его помощи, без глупого напора, должна одолеть шипы условностей.

Она еще о чем-то спрашивает, он слышит, конечно, о чем она спрашивает, но не отвечает, просто улыбается и, улыбаясь, берет ее за талию, сажает к себе на колени, и гладит ей жестковатые коротко остриженные волосы, целует в нежную мочку уха, тем временем рука его лезет ей под кофточку, пальцы пробегают по мягкому ее животу вверх и вкрадчиво, едва касаясь, ласкают ее маленькие грудки, плотные и холодные, как носы молочных щенков, она не сопротивляется, но и не отталкивает, она молчит, смежив глаза, часто дышит…

– Зачем? Зачем все это? – вдруг говорит шепотом и без выражения. – Что это тебе даст?

– А тебе? – возражает он так же без смысла. – Тебе что даст твое упорство?

– А-а, будь по-твоему, – говорит она чуть громче, но вовсе линялым голосом. – Одним больше – одним меньше: какая разница.

И встает, начинает медленно и деловито раздеваться. А он чувствует, что все, что зря она раздевается, что между ними более ничего не может случиться.

 

***

 

Убили крепкого мужчину пятидесяти лет. Чуть подвыпив, ночью возвращался домой, и какие-то шальные молодцы проломили человеку череп. На поминках после похорон близкие вспоминали: как он, погибший, в детстве гостил у родной тетки и как ловил малых цыплят и откручивал им головы. За день две дюжины цыплят угробил.

– Отчего ты, негодник, цыплят порешил? – спрашивали его.

– А мне нравится смотреть, как они без головы прыгают…

 

***

 

Молоденькая женщина с малым ребенком едут в троллейбусе. Ребенок – мальчонка, наверное, лет пяти – все пристает к матери: мам, ты купишь мне то-то? Мать отвечает: нет, не куплю, у меня денег нет. Мам, а это-то купишь? Нет, говорю же тебе, сынуля, денег совсем нет. Мам, а вот хоть то-то купишь? Ответ все тот же. Но ребенок не унимается, все канючит, чего бы ему хотелось, но у матери ни на что не оказывается денег. Тогда мальчонка, вконец отчаявшись, решается на шантаж. – Мам, если ты мне ничего не купишь, – говорит с явной наглецой в тоне, – то я папе скажу, как ты дяде Вове… гы-гы-гы… скажу, как ты дяде Вове письку целовала. – Женщина в ужасе – кругом ведь люди. Сгорая от стыда, со слезами на глазах, она грубо хватает сыночка за руку и на очередной остановке выбегает вон из троллейбуса.

 

***

 

Городские тополя живут где-то около 50–60 лет и засыхают на корню и скоро их спиливают или они валятся от ветра. А на моей малой родине тополя живут гораздо дольше и разрастаются до громадных величин – что ввысь, что вширь.

Подростком я взобрался на один такой могутной тополь и срубил ветку. Только одну и самую нижнюю – и она, ветка эта, была толще комлевой части ствола любого городского тополя.

Недавно мой брат с изумленьем спрашивает меня:

– Слушай, мне мама показывала, на каком тополе ты срубил ветку. Как ты туда вскарабкался – на такую высоту и по такому гладкому стволу? И как ты рубил – там же негде стоять и размахнуться топором? Все сельчане до сих пор дивятся: как это ты сумел?..

Смотрю на братца и улыбаюсь: что тут скажешь – сам не знаю, как это я сумел. Одно мне известно точно – сейчас не смог бы. Не хватило бы ни смелости – ни сноровки.

 

***

 

– Мой отец был армянином, – говорит мне симпатичная и добрая женщина, – но я его не помню, он погиб на фронте, когда мне было всего три года. Я росла в русском городе, ходила в русскую школу, вышла замуж за русского человека, мои дети русские люди, я тоже, наверное, русская, потому что не знаю ни одного армянского слова, никогда не была на родине отца, только девичья фамилия да смуглая кожа… но когда, случается, в транспорте или еще где-то плохо отзываются об армянах, меня это оскорбляет…

 

***

 

Поистине дикие, варварские настали времена. Что на телевидение, что в кино, что в литературе – бездарность стала нормой. Кажется, никто даже не догадывается, что бывает талант, художественность, искусство.

 

***

 

Писательское кредо: все чувства и страсти человеческие – мои собственные.

 

***

 

Я почти все и всем всегда прощаю и вовсе не потому, что я такой беспринципный, но потому, наверное, что у меня есть дело превыше всяких обид.

 

***

 

Я заметил, когда долго не пишешь, когда не пишется, начать потом с хоженых тобой привычных троп весьма и весьма нелегко. Гораздо проще начать с чего-нибудь экзотического, с небывалого, с нового – все слова не совсем точны – словом, начать нужно с того, что тебе самому мало известно, что самому интересно, что, если получится, доставит огромное удовольствие, радость: мол, до меня этого не было, это создал я!..

 

***

 

Как много теряем из своей истинной сути, когда мы одиноки, когда нас не замечают, не любят, не восторгаются нами.

Человек чувствует себя самим собой и раскрывается во всей своей полноте, когда осознает свою необходимость.

 

***

 

Я заметил и поначалу немало удивился: журналисты не умеют и не читают художественной литературы. После понял и успокоился: все так и должно быть. Журналисты в своем большинстве не занимаются внутренней жизнью конкретного человека. А именно оттуда, из глубин человеческой сущности, вырастает всякое художество. Наконец – самое губительное – журналисты более всех и охотнее всех судят о литературе.

 

***

 

Пресса, телевидение и официальная нынешняя литература учат человека говорить обо всем открыто и прямо. Учат все низменное выплескивать наружу. Учат ничего не таить, ничего не стесняться, по сути, лишают человека всего сокровенного, лишают внутреннего содержания, лишают душевной тайны. А без тайны человек – животное, чего, собственно, и добиваются.

 

***

 

Как давно я не уставал физически. Не уставал до онемения всех мышц, до полного телесного изнеможения – и не засыпал тотчас, едва коснувшись головой подушки.

А как хотелось бы!..

 

***

 

Я рассказал другу-прозаику, что, когда вышла моя первая книжка, на моей малой родине подходили ко мне совершенно незнакомые люди, обнимали меня и целовали, поздравляли, и мой друг удивился, с откровенной завистью удивился: у него на родине, дескать, такого нет и быть не может, там и родные-то, мол, не всегда поздравят с выходом романа. Я стал толковать ему, что это потому, что моя родина – это юг, там главное – этикет, форма, да к тому же я из малого народа и этим многое объясняется, но в первую очередь, конечно, юг, вежливость и прочие условности.

Кавказец вообще живет одними условностями. Он всегда поступает сообразуясь с общепринятыми в его народе нормами. Он подавляет в себе свою индивидуальную истинную сущность. Она практически никого не интересует, она сокровенна, почти интимна. Он поступает так или иначе потому, что так принято, что так поступали его деды и прадеды.

 

***

 

Ко мне на выходные приехал брат. Зашел в квартиру и, что называется, с порога заявил:

– Я хочу отдохнуть с тобой, но только в незнакомой компании. Мне все равно в женской, в мужской ли, но из наших, из родни, из друзей – никого не желаю видеть. Посидим тихо и поговорим о чем-нибудь легком, приятном, отвлеченном. Можешь такое устроить?

Я подумал и ответил, что да, мол, могу. С тем мы и собрались и поехали к одной моей давней знакомой. Она жила одна, отправив сына на учебу в московский университет. Интеллигентная и весьма образованная, она встретила нас с тихим радушием умной и одинокой женщины. Я познакомил ее с братом. Она с улыбкой заметила, что мы очень похожи.

– Но на сколько он старше – что так сед? – спросила она.

– Он вовсе не старше, – сказал я в ответ, – он просто сив.

Правда, брат на пяток лет моложе меня, но он рано поседел и многие считают, что он старший. Мы оба с броскими тучными усами, но у брата они совершенно белые, а у меня – все еще темные.

Не знаю, сколько там посидели за доброй беседой, но вскоре оказалось, что вино, что мы с собой прихватили, кончилось. Я справился у хозяйки: куда поближе мне сходить за выпивкой. Она подвела меня к окну и с высоты девятого этажа показала ярко горевшую рекламу нужного заведения. Я бодренько спустился вниз и, наскоро купив что надо, вернулся обратно, позвонил в дверь, но мне открыли незнакомые люди.

– Вам чего? – спросили меня.

– Как чего – сбегал вот.

– Куда сбегал?

– Как куда – за выпивкой.

– Вы не туда попали, парень.

Я извинился, повернулся и озадаченно вошел в лифт. Спустившись вниз, я постоял во дворе: как же так, думал я, такого не может быть, я ж только что ушел оттуда. Ведь та же квартира, тот же номер, тот же этаж, да и дом одноподъездный, тут не спутаешь. Я поднялся наверх, но снова мне открыли чужие. У них что-то праздновали, играла шумная музыка, слышны голоса и смех множества людей.

– Знаете, я минут десять назад вышел отсюда, – начал объяснять я. – Там была хозяйка квартиры и мой брат, более никого, и я пошел за выпивкой, а возвращаюсь…

– Но мы же вам сказали, что вы не туда попали, – перебили меня. – У вас свой праздник – у нас свой: не мешайте.

Потом я стоял внизу, не понимая, что происходит. Я вроде не пьян, все соображаю, помню, как хозяйка подвела меня к окну, показала, куда идти, я вышел из этого подъезда, завернул налево, на торце дома еще свернул налево и прямиком вон туда. Я двинулся вслед за мыслью давешним моим путем и, зайдя в магазин, подошел к прилавку, где недавно совершил покупку, все так, все правильно, все то же самое, та же витрина, та же продавщица. Я выбрался на улицу и зашагал в обратном направлении: все точно – этот дом. Так же шел и прошлый раз. Я поднялся на девятый этаж и позвонил. За дверью в несколько голосов зашумели:

– Если, блин, опять этот, накостыляем сейчас, надоел, блин!..

– Ребята, ребята! – заговорил я громко, упреждая худшее. – Не надо злиться, ребята! Ну я запутался – неужто нельзя понять?..

Дверь отворилась. Вывалила целая толпа разгоряченных людей. Во все глаза смотрели на меня. Злобы явной пока не видно было – но она могла вспыхнуть в любой момент: я их и вправду достал.

– Но вы поймите, ребята, я не знаю, что делать…

– Послушайте, может быть, вы не в тот дом попали? – сказала миловидная женщина. – Подумайте хорошенько.

– Как не в тот? Тут он один такой – одноподъездный.

– Да нет же, – возразила она. – В нашем ряду он, правда, один такой. Но чуть выше, мы ж на склоне горы стоим, чуть выше точно такой же стоит. Он малость на отшибе, что ли, одинокий такой. Вы, наверно, оттуда.

Женщина оказалась права: я перепутал дома. Брат встретил меня с легким недовольством: тебя, мол, только за смертью посылать. Я не признался, в какой нелепый переплет влип, отшутился как смог, и мы продолжили вечеринку. Брату очень понравилась моя знакомая, он стал на изумление речист и обходителен. Никогда ранее я не видел его таким. Ей тоже брат понравился. Так что они ворковали себе без умолку. Я же сидел в глубоком кресле, выпивал помаленьку, изредка вступая в общий разговор, и слушал музыку, что приглушенно и ненавязчиво звучала в комнате. У этой женщины хорошая коллекция пластинок на любой вкус. Отчасти еще и поэтому я часто навещал ее. Словом, славно так сидели и отдыхали. Но настала пора опять сбегать за выпивкой.

– Теперь я схожу, – сказал брат. – А то тебя не дождешься.

– Смотри, будь внимателен, – предупредил я. – Не спутай дома.

Он усмехнулся, дескать, он-то не пропадет надолго, он-то не замешкается, он мигом туда и обратно. Но он тоже не скоро вернулся. Я забеспокоился и собрался было выйти за ним, отлично понимая, что он может пойти, что называется, по моим стопам, как он явился, слегка запыхавшись и возбужденный. Он спешно сунул пакет с покупкой хозяйке и устремился в ванную умываться. Я все понял, но ничего не спросил. А на другой день он сказал мне с досадою и недоумением:

– Слушай, что за люди в вашем городе? Помнишь, вчера я в магазин бегал? Так вот купил вина, значит, иду обратно, и как-то так вышло, что по ошибке в другой дом попал, в чужую квартиру позвонил. А оттуда выскочили пьяные люди и с криком: «Ах ты, гад, еще и усы перекрасил!» – напали на меня. Еле ноги унес – такие все злые были – прямо зверюги. Да и при чем тут усы – я их никогда и не красил. А они меня гадом обзывали, что усы перекрасил. Что за люди в больших городах – не пойму: озверели совсем…

 

***

 

Человек удивляется, как это я не могу бросить курить. Сам он курил с двенадцати лет и много курил, по две пачки в день, но в тридцать встретил будущую свою жену – и по ее настоянию смял пачку папирос и швырнул прочь. И как отрезало, признается, с тех пор ни одной затяжки. Правда, с той поры он без ведома жены вообще ничего не делает. Он стал как бы ее тенью – ее блеклым отражением.

 

***

 

Я не совсем свободный человек. Мне еще есть что терять. У меня мать жива. У меня дочь маленькая. Я пока не написал самую заветную книжку.

Свобода, личная и полная – когда ты можешь в любой момент умереть, не причинив близким боли и страдания.

 

***

 

В месячном возрасте наш ребенок угодил в инфекционную больницу. Матери нельзя было находиться постоянно там. Она четыре раза в день приходила туда – кормила ребенка грудью и уходила. А ночью – с восьми вечера до восьми утра – вовсе запирали больницу и никого не впускали. И так целый месяц. Все наши дни и ночи проходили в переживаниях. И в слезах жены. И ближе всего друг к другу мы были тогда…

 

***

 

Главная моя беда: я страшно чувствителен к словам и поступкам людей. Часто людей чужих и совсем мне ненужных. Малейший оттенок фальши или предательства задевает меня и оскорбляет.

 

***

 

Что тебя предали – это так себе, это можно пережить, поволноваться и забыть, не ты же предал – тебя предали: тут даже какая-то эгоистическая удовлетворенность наличествует. Но когда тебя унизили, особенно, если унизили люди ничтожные, горечь и гнев долго тебя не отпускают, держат в тисках оскорбленности и недовольства всей жизнью.

 

***

 

Я никогда не любил ничего расхожего – отчего все кругом сходили с ума. В юности, к примеру, когда все или почти все страстно увлекались битлами, я был спокоен и равнодушен. Я даже недоумевал, не понимая, чего же в них такого, хотя со временем, когда страсти поутихли, мое отношение к ним отчасти изменилось. Никогда не любил писателей или произведения, о которых кричали на каждом углу. От меня всегда отскакивало все шумное и модное – и тут нет ни позы, ни кокетства, ни тем более какого-то осмысленного отвержения. Просто такова моя природа.

 

***

 

Говорят: жизнь всякого человека достойна целого романа. Конечно, о каждом встречном я не могу написать роман, но запечатлеть его двумя-тремя фразами я еще в силах – что и делаю с удовольствием.

 

***

 

Заснуть бы – и проснуться другим человеком. Пускай во многом я останусь самим собой. Пускай останется моя внешность. Моя биография. Мой характер. Мой темперамент. Только память о себе – о многих и многих своих поступках – чтобы исчезла.

 

***

 

Я никому ничего не обещал. Не обещал моим землякам – удинам. Не обещал матери. Не обещал сестрам и брату. Не обещал жить так-то и так-то и делать то-то и то-то. Я никому ничего не обещал и никому ничего не должен. Я ответственен только перед собой.

Жить – как живут многие, почти все, удины, от свадьбы до свадьбы, от похорон до похорон – я не могу.

У меня свой путь. Я выбрал свою дорогу. Может, в чем-то сравнительно легкую, а в чем-то и невыносимо тяжкую.

 

 

***

 

Иногда кажется, что в литературе сегодня окончательно победили наглецы и пустозвоны.

Но это не так, конечно. Просто сейчас они на виду – на страницах прессы и на экране.

Они – муть смутного времени. Пройдет совсем немного – и они сойдут на нет. Я в этом уверен.

 

***

 

Главное, не разорение страны, отечества, государства, хотя это тоже ужасно. Гораздо важнее и страшнее: разор сердец, разор душ, разор нравов.

 

***

 

Я самый обыкновенный и простой человек. Но мой образ жизни не простой и не обыкновенный – не как у всех обыкновенных и простых людей. Это-то тяжелее всего: быть как все – а жить не как все. В то же время в чем-то писатель счастливее всех остальных людей – он постоянно живет ожиданием: вот скоро, может быть, он напишет что-то дельное, вот выйдет рассказ в журнале или издастся книжка. И так до смерти: всегда впереди смутно маячит что-то светлое и приятное. В этом смысле писатель не стареет.

 

***

 

Бунин написал о Чехове:

«У Чехова каждый год менялось лицо».

Как гениально!..

Не то гениально – что Иван Алексеевич это замечал.

А то – как сложно, как глубоко, как тяжело, на износ, жил Антон Павлович. При всей видимой легкости как манеры письма, так и образа жизни.

 

***

 

Сперва у нее был лишь я. Потом – я и ребенок. Потом – ребенок и я. Потом – меня как бы не стало: остался только ребенок. Таков обыкновенно в семейной жизни путь всякой женщины, всецело отдающейся своей природе. Особенно – если ребенок девочка.

 

***

 

Раньше меня все время тянуло домой. Где бы ни находился – рвался к себе: к жене и ребенку. Теперь часто вовсе не хочется возвращаться к своим. Они отдаляются от меня. У них свой маленький мирок. Я им особо и не нужен. Мой мир – тем более. Жена вконец… обабилась. Я это без иронии говорю. И без осуждения. Так оно есть. Не только у меня. Так – у многих. А дочь – еще ребенок, и интересы матери ей ближе потому, что сама в будущем женщина. Но она все еще любит меня. Я это ясно вижу. Пока еще любит. Самый близкий мой человечек – и последний, пожалуй, кто искренно и нежно любит меня. Дочери всегда любят отцов. К тому же сегодня у меня она – самый главный мой учитель. Она учит меня жизни. Учит совестливости. Учит радости. Учит ответственности. Учит оптимизму. Многому – почти всему – она учит меня. И я ей благодарен. А то мы привыкли благодарить стариков – вроде умудренных жизнью. На самом деле ни один старик – будь тот самим Л. Толстым – не сравнится с неподдельной гениальностью ребенка.

 

***

 

Моя дочь в подростковом возрасте. Разумеется, во всем гнет свою линию. Жена и я часто недовольны ее поведением. Часто упрекаем и корим. Часто наставляем. И вот однажды дочь говорит мне:

– Пап, а какой ты хотел бы меня видеть? Какая я тебе понравилась бы?

Я задумался – и долго не мог ничего ответить. Потом сказал:

– Я хотел бы тобой гордиться, дочка. И все, пожалуй.

 

***

 

Всё твердят: счастье, счастье, счастье. Человек, мол, живет, чтобы быть счастливым. Я и не знаю, что это такое – счастье. Это когда у тебя все хорошо и светло и покойно на душе? Так этого не бывает в полной мере или почти не бывает. А если и бывает – то ненадолго, мгновение какое-то. Лично я, кажется, ни одной минуты в жизни не испытывал счастья во всей полноте – так, чтобы забыть обо всем печальном и горьком, чем с детских лет отягощена моя судьба. Обычно я всего лишь стремлюсь к счастью, в то же время точно зная, что никогда не обрету желанного состояния. Да так и должно быть, видимо, человек обязан жить и трудиться в поисках счастья – а там уж как получится. Тут важен сам поиск, сам путь, само движение.

 

***

 

Муж моей сестры рассказывает, как он начинал работать учителем физкультуры:

– Как пришел в школу, мне дали два бревна, три коня, два мата и один канат…

Все смеются над ним. А он стоит и хлопает глазами, не понимая, над чем так смеются.

Ему далеко за пятьдесят. Но он до сих пор часто вспоминает, как когда-то служил в армии. Жена упрекает его:

– У тебя что, несчастный, в жизни больше ничего не было, что все время о службе в армии говоришь?..

 

***

 

Я, наверно, кое-что начал понимать в себе. В жизни – тоже. Но легче мне не стало. Понимание – еще более усложнило все.

 

***

 

Нельзя жить полнокровной жизнью – и не презирать себя. Подлее себя я и не знаю никого. Чужую подлость можно как-то перенести, переварить, забыть, в конце концов. Но твоя подлость всегда с тобой.

Самое жестокое в человеке – его память о себе нехорошем. О своих неприглядных поступках. Как много гадкого совершает человек – страшно подумать – страшно оглянуться назад. И неотступно совесть терзает.

Каждый человек в плену вольных или невольных своих поступков. В плену привычек. В плену характера и темперамента. Плен этот – судьба – самое тяжкое, пожалуй, самое безысходное заточенье.

Я не однажды пытался совершить побег из своего заточенья – безуспешно. Всякий раз возвращался обратно – надломленным и печальным. Но все еще не оставляю надежды…

 

***

 

Не правда ли, иногда писатель похож на девку из стриптиза. Так же, как бесстыжая девка, публично обнажается. Никуда не денешься – таков он, таков, таков!..

 

***

 

– Я просто женщина. Женщина, и всё. Понимаешь?..

Я ее понимал. Очень даже понимал, прожив с ней целых пятнадцать лет. И каких лет!..

 

***

 

Александра Петровича я мало знал – так что сочинять ничего не стану. Запишу только то, что доподлинно мне известно. Крепкий и улыбчивый, жизнерадостный человек, он мне нравился. Он мне нравился, но его семья – жена, дочь и сын – не нравились мне.

Приезжая к сестре, я изредка встречался с этим семейством. Жили они по соседству. Жили по-деревенски – как и все кругом: огород сажали, картошку вдали от дома, скотину держали, две дойные коровы, телята, пяток поросят, птиц всяких за сотню. Хотя дом у них был со всеми удобствами: тут тебе и ванная, и унитаз, и паровое отопление, и телефон, словом, на дворе – деревня, а в доме – город. Лучшего и не пожелаешь.

Со всем этим хозяйством Александр Петрович ладно и ловко управлялся. К тому же он работал директором школы, жена его тоже была учительницей, в отличие от всегда деятельного и подтянутого мужа, вся такая вялая, рыхлая, с жирным загривком, ленивая бабенка, часами высиживающая перед зеркалом. Дочь тоже при школе обреталась, выдавала книжки в библиотеке, самая банальная трещотка и пустомеля, в двадцать пять лет успела дважды выскочить замуж и разойтись, везде и всюду в донельзя короткой юбчонке, напоказ бледные, с синяками, дряблые ляжки, старательная, вымученная улыбка на бесцветном лице, с неизменными нотками распутства в голосе. А сын после десятилетки без дела шлялся по деревне, курил и выпивал, если предлагали, без конца влипал в какие-то передряги и отец выручал его. Такая вот семейка в полном составе однажды сидела в гостях у моей сестры по случаю моего приезда. Я общался только с Александром Петровичем. Не знаю, как случилось, но после первых же встреч, когда мы еще не успели о чем-либо толком поговорить, появилась некая внутренняя близость меж нами, хотя ни он, ни я, наверное, не смогли бы объяснить, отчего так произошло, отчего совершенно разных людей вдруг потянуло друг к другу. В тот раз тоже хорошо так сидели и беседовали о чем-то, как неожиданно, в самый разгар веселья, Александр Петрович встал из-за стола, извинился и сказал, что ему нужно сходить домой подоить коров. Я поинтересовался: почему не жена идет доить коров? Оказалось, она не умеет. Так вот, – с грустной улыбкой признался Александр Петрович, – почти тридцать лет живет в деревне и не умеет доить. Жена его лишь мельком глянула на мужа сытыми сонными глазами и, хмыкнув, пожала плечами, точно не понимая, о ком и о чем идет речь. А дочь?.. – дочь с деланным удивлением обронила пренебрежительное: еще чего!.. – и затараторила о чем-то постороннем. Признаться, тогда я не придал этому особого значения, будучи слегка навеселе, да и Александр Петрович отлучился ненадолго, скоренько обиходил скотину, подоил, задал корм и вернулся. И мы продолжили застолье. Я никогда и не вспомнил бы обо всем этом, не случись впоследствии непоправимое.

Городская суета затянула меня – и я долго не ездил в деревню, а когда, наконец, собрался и поехал, то с ужасом узнал, что Александр Петрович покончил с собой. Стоит ли говорить, что это потрясло меня. Однако ничего – опять же – сочинять не расположен, перескажу то немногое, что знаю наверняка. Да и как о таком можно иначе, он ведь не оставил ни завещания, ни записки пустячной, ничего. Известно только, что за последний год семейных неприятностей у него заметно прибавилось. Во-первых, дочь по третьему заходу вышла замуж, но не прожила и двух месяцев, в кровь разодралась с мужем и прискакала к родителям. Во-вторых, сына призвали в армию, отец надеялся, наверное, что там-то уж научат его уму-разуму, но не тут-то было, через полгода, удрав из части, сын явился домой. Отец взял его, как малого ребенка, за руку и отвез обратно, что называется, из рук в руки передал командирам, и едва вернулся в родную деревню, сын вновь тут как тут, на этот раз отец как следует проучил его кулаками и снова повез к месту службы…

Ах, Александр Петрович, Александр Петрович, как я понимаю, что творилось в твоей душе – какие муки ты терпел! С женой плохо жил, но из года в год тянул привычную лямку и верил, видимо, верил и надеялся, иначе и быть не могло, что дети вырастут и обрадуют – а на деле вон как вышло…

В тот злосчастный день он с утра был в школе, как обычно, занимался своими директорскими делами. Никто из учителей ничего такого странного в его поведении не замечал. Но – факт: в обед он раньше жены и дочери пришел домой, достал из чулана веревку, набросил на газовую трубу, что тянулась по-над верхней дверной притолокой, влез головой в петлю, затянул узел и, запоздало поняв, что ступнями касается пола, подогнул ноги в коленях и повис… минутой-другой позже в дом вошла дочь и не закричала, застав такую картину, не перерезала веревку, не позвала соседей, что жили за стенкой, а выскочила наружу, аккуратно заперла дверь и понеслась в сельсовет – к властям: подите, мол, поглядите – чего отец мой учудил!..

С тех пор прошло три года. На могиле Александра Петровича пока нет памятника. Сын за какие-то армейские проделки угодил-таки в тюрьму. Жена и дочь по-прежнему работают в школе. В деревне с ними не общаются – ни к ним никто не ходит, ни они никуда не ходят. От хозяйства тоже не осталось ничего. Продали скотину, продали поросят, продали все и накупили себе всякой одежки впрок. Забросили и огород сажать, считай, совсем горожанками заделались: только и знают, на работу и обратно, в школу и домой. И – все.

 

***

 

Кругом – пустота. Много людей – но нет человека. Нет личности. Личность сегодня задвинута на задворки жизни. Место личности занял прохиндей из толпы.

 

***

 

– Что такое сегодня твой внутренний мир?

– Его просто нет. Там одни только руины…

 

***

 

Жил-был такой-то парень. Что-то любил. Что-то не любил. Вот и весь писатель. А то нагородили столько высокопарной чуши…

 

***

 

В поведении ты можешь быть каким угодно. Мне это не интересно. Мне важно – каков ты внутри. Каков ты душой и сердцем.

 

***

 

Коли человек в окружающих, в друзьях и родственниках, норовит углядеть одно лишь негативное: с упоением рассказывает, что тот-то, мол, там-то вел себя непотребно, того-то объегорил, а этого обмишурил, знай, что такой человек сам нечист, что, выискивая и находя в близких все дурное, старается обелить себя в своих же глазах, как бы говоря: не один я так дурен, почти все окружающие таковы…

 

***

 

Мы жили в одном селе, учились в одной школе, но между нами, между тем, как жила его семья и как жила моя семья, ничего общего не было. Я с самого детства не вылезал из-под вязанки дров, хвороста, наравне с взрослыми работал в поле, на сенокосе, в ореховом саду, на табачной плантации, а он ничем этим не занимался, будучи сыном состоятельных родителей и живя на всем готовом. Он только учился в школе – вот все его обязанности. Как же теперь мы можем видеть и чувствовать этот мир одинаково?..

 

***

 

Маяковский, конечно, был талантлив. Но он никогда не отдавался поэзии полностью. Он всегда помнил о себе, всегда себя спасал, себя оберегал, себя обеспечивал, себя тешил. Все делал со знанием дела, и шел на все, чтобы быть на виду и на слуху. Ничем не брезговал. Но от природы был одарен талантом – и потому не спасся от своего же вероломства. Случайно выскочило точное слово – его характеризующее: вероломство. Во всем.

 

***

 

Неплохое ведь правило: мечтать всякий раз о самой малости – и если получается чуть лучше, чем намечал – быть безмерно счастливым.

 

***

 

Он говорит, что жена его страшно ненавидит меня. Ненавидит без видимых на то причин – удивляется он. Однако я знаю, догадываюсь – отчего она так ненавидит меня. После того, как я много лет назад слегка повздорил с ней из-за мелких купюр в моей рукописи, она, работая в журнале, изрядно нагадила мне, о чем исправно доносили мои доброхоты. И теперь не может простить себя. Она, может, так думать и не умеет, но каким-то животным инстинктом чует, что была настолько низка, подла, что это ее неосознанное чувство собственной вины переродилось у нее в ненависть по отношению ко мне – свидетелю ее подлости-низости.

 

***

 

Я заметил: самые брезгливые люди – обычно сами неряшливы и противны. Без чувства брезгливости и не глянешь на них.

 

***

 

– Не обращай внимания на мелочи, – говорят мне. – Что ты изводишь себя по пустякам? Пощади хоть свои нервы.

– Да как не замечать мелочей, – возражаю, – когда я только ими и живу. Все живут пустяками. Вся жизнь состоит их них.

 

***

 

Как трудно уйти от привычного. От однажды принятого на веру. Помню, как я видел шестипалого человека, и как мне противно было смотреть на его руки. А там ничего такого безобразного: просто над большим пальцем торчал еще один палец. Вместо пяти – шесть пальцев. Что меня не только раздражало, но вызывало омерзение. И все потому – что непривычно.

 

***

 

– В войну было легче, чем сейчас, – сказала моя мать. – Тогда знали, что война и что рано или поздно она кончится – и терпели до поры. А сейчас нет веры – что когда-нибудь кончится эта тяжкая жизнь – и потому хуже…

 

***

 

Оторванный от своих корней человек, лишенный традиционных занятий, бывает жалок и смешон. В молодости я недолго жил в древнем среднеазиатском городе. Помню, как простому дехканину – обыкновенному крестьянину, значит, приехавшему из далекого кишлака, предоставили благоустроенную квартиру на четвертом этаже. Самую большую пятикомнатную квартиру – как многосемейному. Через несколько месяцев соседи, жившие этажом ниже, заметили, что потолки их квартиры, пошли темными пятнами, сыреют ото дня в день, а скоро стала отваливаться штукатурка и начала сочиться влага. К тому же протекали потолки не на кухне или в ванной, а в жилых комнатах. Сколь ни бегали наверх, как ни кричали на хозяев злополучной квартиры, что заливаете, мол, дайте хоть глянуть, что у вас там творится, никого не впускали. Обратились к властям и вместе с милицией взломали дверь и обнаружили вот что: дехканин загнал многочисленное семейство в одну комнату, а в остальные мешками натаскал землицы и посеял всякую огородную зелень и дважды в день поливал из лейки.

 

***

 

В юности я работал на плодоовощном консервном заводе. В так называемом тарном цехе, где на огромной территории под открытым небом стояли сплошные штабеля стеклянных банок. С высоты птичьего полета, вероятно, цех походил на голубовато-зеленое озеро – и туда слетались дикие утки. Ночной сторож каждое утро уносил домой связку дичи.

 

***

 

Когда наши подружки, наши любовницы, не знаю, как еще назвать этих прелестниц, всегда веселых и беззаботных, и год и два бывших с нами и ни на что не претендовавших, выходят замуж за других, при встрече с ними через какое-то время так и хочется обо всем расспросить ее, о самом интимном и в мельчайших подробностях. Но когда наши возлюбленные, мучавшие нас и мучимые нами, выходят замуж, ни о чем таком знать не хочется, более того, если они случайно, по старой дружбе, так сказать, что-то такое пытаются рассказать, это раздражает и оскорбляет всякого мужчину.

 

***

 

Красивая замужняя женщина заходила ко мне в кабинет, садилась напротив и начинала говорить, говорила обо всем и ни о чем, то смеясь, весело, то грустно, с долгими паузами. Я чувствовал, в ней происходит что-то важное и глубинное, быть может, ей даже хочется открыться мне, излить душу, но чего-то остерегается.

Крупная, высокая, но изящная, всегда изысканно одетая. Ни одна черта ее внешности не раздражала, разве только слишком резко очерченные ноздри. Когда я сидел за столом, а она, бывало, стояла предо мной, стояла очень близко, так, что я лицом ощущал жар ее сильного и, как показало время, ждущего, жаждущего крепкой мужской ласки-расправы холеного тела, эти ее ноздри отталкивали меня.

Так между нами ничего и не завязалось. Через год она сошлась с главным инженером нашего предприятия, одним махом разрушив две семьи с двумя детьми в каждой.

 

***

 

Выйдя замуж, женщина как бы напрочь забывает прошлое. Живет без памяти о былом. Живет только настоящим, строя будущее.

 

***

 

– Да что это такое – всего один ребенок? – говорит он мне. – И то дочка. Надо еще рожать.

– Милый мой, – отвечаю. – У нас кошка ни разу не рожала – знаешь, почему? Потому что это ответственно для нас – для хозяев кошки. А ты говоришь: второго ребенка завести. В наше-то время.

 

***

 

Поистине: умом Россию не понять. Вроде все кругом озабочены страшной бедой – терроризмом. Что ни день, в стране взрываются дома, рынки, захватываются заложники. Самая главная мишень террористов – армейская техника и вообще всякие войсковые учреждения. Но удивительную штуку я недавно обнаружил в нашем городе. В самом центре, недалеко от железнодорожного вокзала, расположена войсковая часть. Рядом с контрольно-пропускным пунктом – пятиэтажное здание офицерского общежития, как черным по красному выведено на табличке, точнее говоря, общежитие на четырех верхних этажах, а на первом этаже раньше была армейская столовая, теперь же там – в это трудно поверить, но это так, так! – самый банальный вещевой рынок. То есть всяк кто желает, может зайти и оставить какую угодно бомбу!..

 

***

 

– … Знал бы ты, как я боюсь себя, – признался он однажды мне. – Как держу себя в руках – чтобы не ударить ненароком какого-нибудь мудака. Часто безо всякой на то видимой причины. Прямо еле сдерживаюсь – засунув руки в карманы и крепко сжав кулаки. А то за столом, бывает, боюсь смотреть на нож или вилку. Боюсь с высокого этажа глядеть вниз. А ночами лежу без сна и навязчиво думаю о бритве на своем запястье. Равно боюсь как ударить человека, так и самому себе воткнуть нож в грудь. Всего, всего боюсь, и знаю, что я не псих, и что я не один такой, нынче очень много людей, измученных донельзя, готовых на все, почти утративших контроль над собой…

 

***

 

Беда не в том, что евреи любят только своих евреев. Беда в том, милый человек, что мы, христиане, не то что не любим, прямо ненавидим друг друга…

 

***

 

У меня нервное переутомление, угнетенное состояние, мне ничего не интересно, я равнодушен и к друзьям, и к женщинам, и к самым близким людям, жене и дочери, я не могу думать о чем-то дельном, не могу ни писать, ни читать, и все кругом меня раздражает, и я все повторяю про себя или вслух, чаще, конечно, про себя одно и то же слово: тварь! тварь! тварь! И это продолжается месяца три, а может и того дольше, и до сих пор мне казалось, что мне вконец обрыдла вся окружающая жизнь, все люди, близкие и не очень, и что словом «тварь» я выражаю свое отношение как к неприглядным явлениям жизни вообще, так и к конкретным людям, в частности, но сегодня как-то задумался и понял, что нет, что слово это – тварь – обращено к самому себе, к своей собственной персоне, такой вздорной последнее время и такой мерзкой, так осточертевшей…

 

***

 

– Только раз в месяц… четыре минуты. А так – спокойной ночи – и спиной ко мне. Бывает, целый день угрохаю, сварю прекрасный обед, приведу себя в порядок, надену самое лучшее свое платье, надушусь французскими духами, накрою стол, поставлю шампанское, а он поест, выпьет, в благодарность поцелует меня в щеку – и на боковую. И я готова бываю убить его!.. А то покуражусь: одену его в лучший костюм и скажу: «Иди измени мне, измени, чтоб хоть знала я!..» А он стоит и лыбится – и все. Тьфу!..

– А может он… это?.. – возразил я. – Может – весь вышел, а?..

– Да какое!.. Только дотронешься – восклицательный знак! Просто не хочет. Никого не хочет. Все думает о чем-то. Думает и вздыхает. Вздыхает и думает. Днем и ночью. Эти вздохи достали меня вконец, и вчера ночью не выдержала, взяла и чуть не откусила этот чертов знак препинания. Прямо в кровь искусала – а орал, орал-то как! Скотина этакая – видишь ли – больно ему. А мне, значит, не больно, а я, значит, терпи его пустые охи-вздохи. Все – разводимся! Пусть теперь один вздыхает. Хватит!..

 

***

 

Бог сотворил человека с любовью. Бог сотворил человека по своему образу и подобию. Сотворил – и как бы забыл про него, про человека, не помогает и не мешает. Полностью предоставил самому себе, как бы говоря: я сделал для тебя все, что мог, теперь ты от меня свободен, но и ответственен за себя – за свою земную участь. Вот откуда вся мировая мудрость…

 

***

 

Я иду своей дорогой, – сказал я. – И мне все равно, что тот или иной человек думает обо мне.

– Да ведь каждый идет своей дорогой, – возразили мне. – У каждого человека – своя дорога…

У каждого?.. Если бы… У многих, мил человек, нет никакой дороги. Она им и не нужна – дорога. Потому что они никуда идти не хотят. Они топчутся на месте – и всем довольны. Смысл всей их жизни – топтанье на месте.

 

***

 

Уже и не помню, то ли во сне, то ли наяву отец просил меня забрать его из лечебницы. Как всегда, он не узнавал меня, конечно, не знал, что я его сын, но видел и понимал, что я близкий ему человек – и умолял меня забрать его домой. Но я не мог этого сделать, живя не дома и не на родине, и до сих пор не в силах простить себе, что обманул его, обещал, что поговорю с врачом и заберу его, и обманул…

 

***

 

Я не помню ни одной отцовской ласки. Без сомнения, в раннем детстве отец и любил и ласкал меня, первенца своего, но я вот не запомнил ни одного случая.

 

***

 

Он работал почти во всех толстых литературных журналах. Но начинал с регионального издательства. Года три редактировал стихотворные сборники местных поэтов. В ту пору он часто забегал ко мне, и мы подолгу чаевничали и вели бесконечные разговоры о литературе. Точнее, он-то говорил только о поэзии, откровенно признаваясь, что ни русской, ни зарубежной прозы толком не знает, и судить о ней не может. Но однажды он заскочил ко мне разгоряченный и радостный и с порога выложил:

– Все! Бросаю издательство – перехожу в журнал!

– Но там П. заведует поэзией. Он что – уволился?

– А я не в отдел поэзии. Прозой буду заниматься.

– Как – прозой? – изумился я. – Ты ж не знаешь ее.

– Не знаю – так поднатаскаюсь. Да и ты поможешь.

Я в недоумении пожал плечами. И он стал заправлять прозой в толстом журнале. И тут такое началось… с каждой рукописью, со всяким пустячным рассказиком бегал ко мне. Я читал и высказывал свое мнение, он подхватывал рукопись и стремглав бежал в редакцию. Впоследствии я узнал, что не только ко мне он втихую носил рукописи. Были еще какие-то люди. Скоро он начал ездить в столицу, шастал по редакциям всесоюзных журналов и подбирал у них все то, что по тем или иным причинам не шло там. Так вот он ловчил и выкручивался и со временем прослыл дельным редактором прозы – и его перетянули в самый знаменитый центральный журнал. Однако там, видимо, очень скоро раскусили его и он переметнулся в другое издание. Потом – в третье. С тех пор где и кем только ни сотрудничал мой давний приятель. Теперь же, говорят, подписывает фотографии с обнаженными женскими телами в глянцевом журнале и зарабатывает неплохие денежки. И – всем доволен.

 

***

 

Ты старомоден – это ясно: ты хочешь достойно жить и достойно умереть. А все блага мира – как известно – достаются недостойным.

 

***

 

Самые распространенные мужские удинские имена двадцатого века: Алексан, Иван, Франц, Валод, Сергей, Юрий, Эрнест, Маис и др.

Часто внешние события и явления – порою очень далекие – влияли на то, как тот или иной удин назовет ребенка. От Пушкина, наверное, пошло имя – Алексан, от Ленина – Валод, вообще от русских – Иван, от войн с немцами – Франц, от Хемингуэя – Эрнест, от Гагарина – Юрий, от Есенина – Сергей, от майских праздников – Маис…

Но что интересно: от Сталина – ни одного имени. Странно, ни один удин не назвал ребенка – Иосифом.

 

***

 

– Вот все кричишь: воображение, воображение. А для чего нужно воображение?

– Для того чтобы почувствовать, что чувствует другой человек. Чем и как живет.

 

***

 

Жуть просто, сколько самоуверенных литературных евнухов среди пишущей братии.

 

***

 

Часто безликие люди держатся тесной стаей. Кучкуются по каким-то мелочным интересам и общаются легко и беззаботно. Все у них обычно ладится. Вообще всякая толпа состоит из безликих людей.

 

***

 

В 70-е годы ХХ века частная жизнь в нашей стране была почти безглагольной. Люди жили одними эпитетами. Нюансами. А сегодня, в начале ХХI века, жизнь кажется совершенно глагольной. Сплошь динамичной. Почти нет места эпитетам. Нюансам.

 

***

 

Меня, бывает, обвиняют: в своей прозе, мол, ты не такой – какой в жизни. В прозе ты лучше. Но ведь так и должно быть, милые. Я вам не житейские реалии переписываю. Я наново создаю свой мир. Маленький – но свой. Это очень важно. Пожалуй – важнее всего, коль ты взялся за перо: создавать свое – ни на что не похожее. Как ни парадоксально – это-то и сближает тебя с совершенно разными людьми. Ты становишься понятным и близким, если не всем, то многим.

 

***

 

Случается – спрашивают: что самое главное в жизни писателя?

Отвечаю: самоограничение.

Все вокруг могут желать и добиваться чего угодно. Но ты должен ограничить свою жизнь познанием себя. Ты мостишь путь от себя к людям – и от людей к себе. Вот и все.

Такая жизнь, без сомнения, трудна и не всякому под силу. Но всякий и не становится писателем.

 

***

 

Писательство… точнее, коль уж ты начал писать, это как девушка, утратившая девственность… обратно ничего не вернешь…

 

***

 

У писателя почти не остается сил ни на что, кроме писания, не времени, а именно – сил, физических и душевных, потому он не может жить, как все, как многие живут, хорошо отлаженным бытом и в согласии с близкими.

 

***

 

Ты как дитя – любишь всех людей. Но не все люди любят тебя. И потому ты всегда обижен на жизнь и глаза твои всегда готовы наполниться слезами.

 

***

 

Душа моя суровеет из года в год, портится характер, нервишки никуда не годны потому, наверное, что я не имею возможности побывать на малой родине. В родном селе я всегда мягчел норовом, становился добрее и созерцательнее…

 

***

 

Я должен освободиться от ностальгии или, точнее, от постоянного гнета малой родины – иначе ничего путного больше не напишу.

 

***

 

Что бы ты ни написал и как бы ни написал – в провинции тебя не заметят. В провинции люди заняты самими собой. В провинции мало кого интересует свой – из своих. Вот если этот свой в столице стал своим – сделал успех или хотя бы наделал шуму – тогда: да! Тогда он – наш! Тогда наша земля взрастила!..

 

***

 

Сижу во дворе в шесть утра. Курю себе в тишине и думаю о своем. Подходит ко мне девчушка из соседнего дома и говорит:

– Дядя, вы на каком этаже живете?

– На третьем, – отвечаю. – А чего тебе?

– А вы не знаете Наташу с четвертого этажа? Она еще курит и с мальчиком встречается. Не знаете?..

– Нет, наверное, – говорю. – Нет, вряд ли я ее знаю.

– Она обещала на пляж со мной поехать, – продолжает девчушка, вся рассудительная и серьезная, – а все не выходит. Я уж устала ждать ее. И есть хочу, и устала совсем, а ее все нет, не знаю, что делать. А позвонить к ней в дверь – боюсь: вдруг она с мальчиком.

– Сколько же тебе лет? – спрашиваю. – И чего это в такую рань тебя одну отпустили на улицу?

– Мне семь лет – я уже большая. Мама с папой пьют уже сколько дней, еду не готовят – и я вся голодная хожу. Вчера вот Наташа накормила и обещала на пляж с собой взять…

 

***

 

Был такой нелепый и постыдный случай в моей жизни. Лет десять я не виделся с одной из моих сестер. Когда я уходил в армию, она училась в девятом классе, а после службы жизнь подхватила и понесла меня, швыряя от одной крайности к другой, сестра же тем временем вышла замуж на чужбинку, и вот так долго не довелось свидеться. Но как-то приехал в родное село на побывку. У матери застал множество гостей, что-то такое праздновали, теперь уж запамятовал, что именно, да это и не важно, главное, все были рады мне и я был рад всем, кровной родне и соседям, но одну женщину с двумя детьми я не узнавал, хотя она более всех рассыпалась в любви и нежности ко мне. Я кивал и улыбался, вглядываясь ей в лицо, вслушиваясь в звуки ее голоса, чувствуя, что она очень близкий мне человек, но не единой знакомой черты не находил и часа полтора, наверное, мучился, пока кто-то не обратился к ней по имени и я ни понял, что она моя родная сестра. До сих пор удивляюсь, вспоминая, как могло такое случиться, точнее, как может измениться человек за какие-то десять лет. Именно сестра изменилась. У меня затмений не бывает – я на память не жалуюсь: обычно с ходу узнаю людей, с коими не встречался и по сорок лет.

 

***

 

Ты очень нежно любил жену в пору ее беременности. Она тоже очень нежно любила тебя в ту пору. Любила не как мужа, не как мужчину, а как бы дружка по детским играм. Вы оба тогда походили на малых детей. Такие внимательные и непосредственные. Бывало, она говорила:

– Ой, мне чего-то хочется поесть. Ты не знаешь, чего я сейчас хотела бы поесть?

– Не знаю, – отвечал ты с улыбкой. – Ты подумай и скажи: чего бы ты хотела – и я тебе подам.

Иногда ты ей читал вслух. Читал любимых тобою писателей: Чехова, Бунина, Ю. Казакова, Г. Семенова, В. Лихоносова. Она чутко слушала и ты, отрываясь от книжной страницы, видел, что ей тоже нравятся эти писатели, что она тоже любит их, хотя раньше имела о них весьма смутные представления. Словом, вы были по-настоящему счастливы. Ты ни разу не был недоволен ею, и она ни разу не была недовольна тобою. Только однажды, в самый последний вечер, случилось меж вами такое легкое препирательство:

– Ой, кажется, схватки начинаются, – сказала она.

– Да? Значит, надо позвонить, вызвать скорую.

– Нет, не надо. Подождем чуток. Может – ошибаюсь.

Ты сидел и развлекал ее шутливыми разговорами. Скоро она опять говорила:

– Ой, все ж, наверно, пора. Нет, погоди, не надо звонить.

– Ты что, милая, дай вызову. Так нельзя. Приедет врач и…

– Ладно, звони. Нет, постой, не надо. Ах, как ты хочешь отделаться от меня. Я тебе надоела – да? Конечно, надоела. А я никуда не поеду, знай, – заплакала она. – Не поеду. Если надо: сам езжай и рожай. Нашел дурочку. Не стану я рожать. Иди сам рожай. А я не стану. Не стану-у!..

 

***

 

Ну, какая между нами разница? – воскликнул он возбужденно, видимо, задетый за живое. – Можешь сказать?..

– Какая, говоришь, разница? – ответил я раздумчиво и вяло, зная, что он не согласится со мной. – Разница, значит, какая. А вот какая: ты всегда поступаешь так, чтобы, не дай бог, о тебе не подумали плохо. Ты очень печешься о том, что тот или иной человек о тебе подумает. А мне все равно, кто и как относится ко мне. Тем более – думает. Мне важно: что я думаю о том или ином человеке. Мне важно мое отношение к людям. А не отношение людей ко мне. Вот какая, стало быть, между нами разница.

 

***

 

Я громко, в голос, плакал во сне – жена услышала, разбудила. Снилось мне: будто бы нас должны убить, и вроде много нас, тех, кого должны убить, целая толпа, но я никого не знаю, во всяком случае, никого не запомнил, кто и за что должен убить, тоже неясно, одно точно помню – должны убить меня, жену и дочку. Полным ходом идут приготовления. Мы обреченно ждем. Вдруг – откуда ни возьмись – появляется человек, почему-то лезгин по национальности, и я к нему обращаюсь с просьбой: забери, дескать, нашего ребенка, спаси ее, мы с вами, мол, с лезгинами, этнически близки, удины мы, помоги, братец. Удины? – удивляется он, на мгновение замирает в раздумье и соглашается, подхватывает дочку и подбрасывает ее в воздух и ловит, качает на руках, как бы взвешивая, после, удовлетворенный, бережно переваливает ее через борт в кузов какого-то грузовика. Мы с женой рады, благодарим его и счастливо улыбаемся: ребенок спасся. Я говорю лезгину: запомни, Марина ее зовут, Марина. Да вообще-то, добавляю, ты ее, наверно, на свой лад назовешь, и он кивает – да, конечно, и говорит: как он собирается назвать нашу дочь, но я отчего-то не слышу его голоса. Я переспрашиваю, и в это время дочка звонко и весело кричит с кузова грузовика: «Папа, гляди, где я стою, папа!..»

Тут-то, видимо, и прошибла слеза, я навзрыд заплакал, и жена испугалась, разбудила меня.

 

***

 

Была ночь. Я стоял на горе. В тишине и одиночестве. Легкий ветерок веял мне в лицо. Внизу стлался огромный город. В этом городе я прожил почти тридцать лет. Но я думал не о городе. Я вспоминал малую свою родину. Однажды я так же стоял там – стоял под громадным ореховым деревом. Сухой ядреной осенью. Такая же была ночь. Так же веял ветерок. Перед тем я повздорил с братом – выбежал из дома и, остывая после горячей стычки, жадно курил под орешиной. Не помню, из-за чего сцепились с братом, но запомнил, что мне хотелось вернуться в дом и все без обиняков выложить брату. Что именно – тоже запамятовал. Но был крайне раздосадован и раздражен и все курил, собираясь с духом, но тут с дерева упал орех – тук, потом второй – тук, потом третий – тук, и тремя этими точками оставим книгу открытой: пусть всяк завершит ее на свой лад.

Меж сном и явью

МЕЖ СНОМ И ЯВЬЮ

 

 

Он поздно женился. Он любил свою молодую жену. Любил он и ее родителей, особо не вникая, насколько они хороши. За долгие годы одиночества он просто соскучился по ладной семейной жизни. Но вскоре за тысячи километров скончался его отец. Он спешно собрался и поехал, а когда вернулся через две недели, его никто не спросил, как он съездил и как прошли похороны. Ни жена, ни теща, ни тесть. Ни один ни единым словом не поинтересовался. Все пребывали в каждодневной беготне за благополучием. Он тоже с хода влился в привычную суету. Но с тех пор он стал замечать в поведении тещи и тестя явные недостатки. В поведении жены – тоже. Теперь он нередко бывал раздражителен и придирчив. У него как бы испортился характер, и все недоумевали, не понимая, что произошло, отчего частенько по пустякам вспыхивают шумные скандалы.

 

***

 

Со мной иногда происходят странные вещи. Не только со мной – о таком мне рассказывали и другие люди. К примеру, как-то стоял на остановке троллейбуса на привокзальной площади. Вдруг в людской толчее увидел Владимира Николаевича Б. из университета. Вернее, не то что именно его увидел, – просто глянул на мужчину сзади – и вот затылок, плечи, ноги вроде были его, Владимира Николаевича. Подступил ближе, зашел спереди, чтобы поздороваться, но понял, что это не он, лицо совсем другое. Я удивленно отвернулся, думая, как этот человек, однако, со спины похож на Владимира Николаевича. Подошел мой троллейбус. Я сел и поехал – и через три остановки произошло самое поразительное: раскрылись дверки и в троллейбус вошел сам Владимир Николаевич. Кстати, перед тем мы не виделись целых два года.

В другой раз с дочкой ездили на пляж. Отдохнули хорошенько: поплавали и позагорали. Праздно валяясь на песке, я долго исподволь наблюдал-любовался молодой красивой женщиной. Красивой и пластичной настолько, что весь вечер после пляжа невольно думал о ней. Я даже поделился с женой – рассказал о редкой красавице. А наутро на вокзале, провожая жену с дочкой в деревню, встретил ту женщину на перроне – и это в миллионном городе. Не чудо ли. Или, может, тут что-то другое – я не знаю.

 

***

 

Не люблю обидчивых людей. Жизнь та же игра – тот же футбол, скажем. В футболе кто-то выигрывает – кто-то проигрывает. Хотя все выкладываются сполна. И больно бывает, конечно, травмы всякие, никуда не денешься. На то и игра, на то и жизнь. Надо все переносить мужественно. Надо голы забивать – это главное, надо играть во всю мочь – а не обиды таить. Понимаю, что ничего нового не говорю. Лишь напоминаю о старых истинах. Ничего нового в мире и нет. Не мною замечено.

 

***

 

Раз я подстрелил зайца. Пришел домой. Подвесил зайца на яблоневый сук во дворе. Стал шкурку сдирать. А известно, что заячья шкурка, как чулок снимается, так же легко и быстро. Моя мать мельком глянула на освежеванного зайца и воскликнула:

– Ой, он на новорожденного младенца похож!..

Потом сготовила зайца. Все домашние ели и нахваливали. А наша мать наотрез отказалась – прямо ни кусочка не попробовала, как ни уговаривали.

– На младенца похож, – все твердила. – Не буду. Не смогу. Сразу всю меня вывернет.

До сих пор мать не ест зайчатину. Хотя раньше, до того случая, ела и тоже нахваливала.

 

***

 

Черта характера. В кои веки придя ко мне в гости, принес две бутылки хорошего вина и прихватил из дома штопор.

– А вдруг у вас нет штопора, – говорит. – Что бы тогда мы делали?..

 

***

 

С. рассказывает: по-пьянке попал в какой-то дом. Ночью проснулся и понял, что не у себя и рядом вроде женщина лежит, но где он и кто она – никак не сообразит. Из вчерашнего тоже ничего не помнит. Другой бы встал и включил свет. Другой, но не С. Он терпеливо ждал, когда она проснется и подаст голос и он по голосу определит, кто она, более того, начал ласкать ее, что-то приговаривая, о чем-то шепотом спрашивая, но она в любви оказалась удивительно молчаливой. Так он и не уяснил до утра: где он и с кем…

 

***

 

Я очень оседлый человек. Между тем как надоела мне моя оседлость. Так бы рванул куда-нибудь без оглядки – будь на то моя воля. Но я напрочь лишен возможности путешествовать. Ездить куда бы то ни было. Что-то менять в образе жизни. Нет средств.

Ведь даже путешествие во времени требует каких-то внешних перемен.

Сегодня и книги мне мало что дают. В книгах мне нынче тесно. С книгами стало скучно. Хочется новых и непосредственных впечатлений от реальной жизни. А было время – книги мне заменяли все. Было так же время – когда я жил вовсе без книг.

 

***

 

Купили новые ботинки. Надел обнову и пошел напился с друзьями. Вернулся домой, снял обувь в прихожей и стоит, пошатываясь, смотрит и не может понять, чьи эти ботинки.

– Что, у нас гости? – спрашивает у жены. – А?..

– Какие гости? Проходи давай…

– Не-ет, ты скажи, кто у нас в гостях? Чьи эти коры-то? Может – мужика привела?

– Да твои, твои, Господи! Надоел – сил нет. Проходи давай.

– Мои? Не-а! Мои – вон они, – показывает на пару старой своей обуви. – А эти – новые – чьи? Чьи, а? Или, может, мужика?..

Жена не выдержала – с размаху влепила оплеуху. Он машинально ответил. После целый месяц не разговаривали.

 

***

 

О смерти, о том, что человек смертен, что люди умирают, впервые я услышал или узнал, не знаю, как точнее сказать, когда мне… нет, сколько мне было, тоже не помню, пожалуй, может, лет пять-шесть, а может и шесть-семь. Я дружил с соседским мальчишкой. Его старший брат – парень лет двадцати – умер от чахотки. У них во дворе похороны. Собралось множество людей. А мы с ним, с дружком, расселись на бревнах неподалеку от дома. У него в руках тростниковая свирель, у меня – обыкновенное жестяное ведро вместо барабана: мы играем какую-то задорную свадебную мелодию. Он наяривает на своей свирели. Я отстукиваю ладошками ритм. Мы так увлеклись, что напрочь забыли, что у них во дворе похороны, что умер его брат, что негоже так веселиться, когда у них, да и не только у них, наверное, во всем селе траур – все же скончался молодой красивый парень. Скорее всего, мы не понимали, что его брат умер навсегда, что больше не увидим его, словом, ни о чем таком, вероятно, мы не думали. Мы играли веселую музычку, и развлекались так до тех пор, пока его мать незаметно не подкралась и не отстегала его, дружка моего, хворостиной, а он ошалело отскакивал от матери и слезливо кричал:

– Что, он помер, а мне теперь и на свирели нельзя играть?!..

 

***

 

Все же какая хорошая женщина. Она и доктор наук, и заведующая кафедрой, и мать троих детей, и хлебосольная хозяйка – всегда рада гостям. Одно в ней плохо – она еще ни в чем не сомневается, стало быть, своего, не заемного, ума не набралась. Тут слово «еще», возможно, не совсем к месту: очень может статься, что она никогда не обретет то, о чем я говорю. А жаль.

 

***

 

Часто боюсь, что если начну писать город, или, вернее, перестану писать свое село, свою малую родину, то что-то в себе предам. И не только в себе – предам своих земляков удинов. Что они обидятся и никогда не простят мне, что я перестал писать о своем кровном. Какая ерунда. Мне больше нужно печься о форме. На крайний случай – можно ведь и удина одеть персонажем городской прозы. Благо, нынче удины рассеяны по всем российским городам и весям.

Сейчас много разговоров о новой литературе. Все старое, все наработанное, огулом отвергается. Соблазн велик, конечно, отвернуться от самого себя и писать как того требует время, как требуют новые хамы от литературы. Но это уже было, было не однажды, и как показывает исторический опыт, ничего нового не получится. Главное – не поддаться, не сломаться, сохранить самого себя.

В то же время очень важно – старые истины, старые ценности поместить в новые формы. Задача весьма трудная. Но надо стараться. Вообще я заметил, писателю, родившемуся в селе, трудно придти к новым формам. Вроде порою он и образованнее, и искреннее, и трудолюбивее многих горожан, и опыт его шире, глубже, но никак не может прийти к новым формам. Может, в силу воспитания труднее предать привычное – это ведь серьезная вещь: привычка.

А новые формы – как ни крути – нужны. Куда же деваться – вся жизнь пошла новая. Все отношения. По крайней мере – внешняя видимость новая. А это – много, через эту внешнюю видимость следует свои старые излюбленные ценности облекать в новые формы. Создать всего лишь новую упаковку. Этого будет вполне достаточно.

Еще нужно помнить, что всякая книга требует ухода от своего времени, от живой окружающей конкретики, от всего наболевшего. Уход либо в прошлое, либо в будущее. Нельзя хорошо писать, живя одним только настоящим. Нужно уходить и от себя сегодняшнего – так же – либо в прошлое, либо пускаться в мечтания…

 

***

 

Много чего есть в моих записках. Так же много чего нет. Но если создаю полнокровный мир, там должны быть все чувства, все страсти, все потери и обретения, все победы и поражения, вся полнота бытия. Боже мой, как много изначально было мне дано и как я не достоин всего, что мне дано.

Я родился и вырос в сугубо уникальной удинской среде, хоть и до мозга костей напичкан русской культурой, но мое восприятие мира исключительное – я это порою чувствую, – так вот обнаружить и воспеть свою исключительность – главная моя задача. Только б не удариться в голый этнографизм.

Нужно спокойно писать малую родину: ее запахи, краски, звуки, лица, нравы, характеры, ее истории – ее суть. Просто всегда следует помнить, что я навсегда утратил родину и мне необходимо восстановить ее образ в первую очередь для себя самого. А там и для моей дочери. Для множества удинов. Тогда это будет и для других. Для всех.

 

***

Когда я писал свою малую родину, свое село, своих земляков, свой народ, который почти целиком жил в одном селе, писал родню свою, находил в них и доброе, и злое, а теперь, когда жизнь так страшно изменилась, когда кругом, как порою кажется, одно только зло, и мой народ так безвинно пострадал, рассеялся по свету и находится на грани исчезновения, и я уже не бываю там, на малой родине, – теперь мое село, мое старое, древнее, ветхозаветное село превратилось для меня в сплошной рай, а мои земляки – в ангелов…

 

Впрочем, надо перестать ныть, оплакивать свое село, свой народ. Надо писать крепких и достойных удинов. Они всегда были такими, и нечего разбавлять их своими слюнями. Не жалости, не слез достойны твои сородичи, а восхищения и поэтизации.

 

***

 

Я хотел бы быть своим отцом, чтобы почувствовать, как тяжело моему сыну и как-то постараться помочь ему…

Я хотел бы быть своей дочерью, чтобы почувствовать, как тяжело моему отцу и как-то постараться помочь ему…

Но я не хотел бы быть своей матерью, настолько ей было тяжелее, чем мне теперь, на протяжении всей жизни…

 

***

 

Моя мать одна, без мужа, вырастила пятерых детей. Я ее первенец, и я часто и со многими людьми говорю, что я горжусь своей матерью, что я не достоин ее, что я мало чего стою по сравнению с ее судьбой и с ее самопожертвованием ради детей. Но однажды один человек на малой моей родине возразил мне:

Да чего ты все прибедняешься, – сказал он. – Тем, что ты сделал и делаешь, ты есть лучший памятник на будущей могиле твоей матери.

 

***

 

Моя мама всех военных без разбора называет военкомами. Да и то: она ведь, кроме военкомата, и не видела никаких военных учреждений: одиннадцатилетней девочкой провожала отца своего на фронт, после молоденькой женой снаряжала мужа в армию, затем деверей, двоюродных братьев, наконец, сыновей одного за другим, и еще многих, многих близких мужчин…

 

***

 

Много лет назад с нарочным послал матери деньги. Человек, что отвез деньги, когда отдавал матери, был пьян и передал почти вдвое больше. Не сразу мать это поняла. А когда разобралась, стала ждать, когда тот вернется за излишком. Но тот все не шел, прошла неделя, другая – и моя мать взяла и пошла к нему. Оказывается, тот даже не помнил, что по ошибке передал лишние деньги. Спокойно взял купюры и, не пересчитывая, запихнул в карман, слегка кивнув головой в знак благодарности.

 

***

 

Моя мама говорит, что ей нравится рок-музыкант Гарик Сукачев. Я несколько удивленно спрашиваю:

Что конкретно тебе нравится в нем?

Мама долго не может толком объяснить, потом, наконец, выясняется: ее подкупило то, как он на сцене, во время концерта, запросто курил и швырнул горящую сигарету в милиционера. Сигарета попала в фуражку блюстителя порядка и, брызнув искрами, отлетела в сторонку.

Поразительно: откуда такое в моей матери?..

 

***

 

Моя мама очень деятельна. Всякое безделье – угнетает ее. Я же – совершенная ее противоположность: малейшая деятельность – удручает меня и вышибает из равновесия. Попросту бесит.

 

***

 

Моя бабушка, когда бывала недовольна мною, моим поведением, говорила мне:

Сукин сын, я только на кино давала тебе столько денег, что запросто могла бы буйволицу купить.

Буйволица была мерилом небывалой роскоши для бабушки…

 

***

 

Иногда мне изменяет чувство меры. Я так увлекаюсь, что забываю обо всем на свете. С самого детства такой – не могу вовремя остановиться. Тетка моя рассказывала, как трехлетним мальцом я забрел к ней во двор и объявил:

Я пришел к тебе в гости. Теперь угощай меня.

Тетка посадила меня на палас под тутовым деревом и стала потчевать чаем.

Так ты выдул целых двенадцать стаканов, – говорила тетка гораздо позже. – Я наливала, ты выпивал, я наливала, ты выпивал. Куда только лезло в этакую кроху?.. А ведь и пописать только дважды просился.

 

***

 

На моей малой родине летом вся жизнь проходила во дворе, за столом под яблоней или грушей, под навесом летней кухни, либо на открытой веранде. В дом почти не заходили, ночевали также под навесом летней кухни или на веранде. Только древние старухи и самые малые дети спали в доме…

 

***

 

Было такое: мои соседи по родному селу братья Эдик и Юрик несколько лет кряду после школы не видели меня. Ну, может, лет восемь или десять, не более того, и не узнали при встрече. Эдик подошел и, видя, что я говорю по-удински, растерянно захлопал глазами, я с улыбкой спросил его: угадай, кто все-таки я? – но он пожал плечами, сдаваясь, мол, не в силах признать. Юрик же вовсе поздоровался со мной по-азербайджански, уверенный, что я чужак, что в первый раз видит меня. А ведь мы выросли, считай, что в одном дворе, целыми днями пропадали вместе. Странно это как-то, если учесть, что оба они черт-те какого высокого мнения о себе.

А вот жена моего дяди, простая заводская баба, всего однажды видела меня малым ребенком, а во второй раз встретила тридцатилетним мужиком – и тотчас признала. Или моя трехлетняя дочь, когда мне было под сорок, разглядывая старые мои фотографии, узнавала меня на моих школьных карточках среди всего класса, узнавала прямо на всех карточках, ни разу не спутала.

 

***

 

Я заметил: многим людям малая родина нужна для хвастовства. Раз в год или того реже приезжают в родные места, чтобы похвастаться мнимыми успехами.

 

***

 

Он одним из первых в городе занимался компьютерным бизнесом. Он работал в одиночку и хорошо зарабатывал. Даже очень хорошо. Он показывал мне свои банковские счета – суммы для тех лет были внушительные. Он жил один в однокомнатной квартире. Крайне редко и в меру выпивал. Был основательно начитан и любил разговоры о литературе. О музыке. О живописи. А по образованию – технарь, конечно. Физик. Он мечтал построить в центре города особняк и еженедельно или дважды в месяц собирать там писателей, художников, композиторов – и поить шампанским. Хотел устроить нечто вроде салона. Он мечтал об этом всерьез. Он даже успел купить участок земли со старыми постройками. Я видел этот участок. Но вдруг он исчез. Исчез человек – как испарился. Ни живым, ни мертвым не обнаружился. С тех пор минуло семь лет. Мать его все еще ходит в милицию. Мать выплакала все глаза. Но все – без толку.

 

***

 

Спустя тридцать лет встретил любимого школьного учителя. Он все еще смотрелся бодрым и веселым. Я хотел сказать ему несколько приятных слов, но приятные слова все куда-то подевались, я стоял как истукан, слегка разинув рот и тупо хлопая глазами.

– Что, не рад мне? – спросил он с улыбкой.

Я молча и невпопад кивнул и сглотнул ком, застрявший в горле.

– Как был ребенком, так и остался, – сказал старый учитель. – Но это не самая страшная беда в наши дни.

Я и вправду слишком долго считался ребенком. После слишком долго ходил в юношах. Потом весьма длительное время слыл инфантильным молодым человеком. Помнится, когда в тридцать три года в табачном магазине одна продавщица сказала другой, имея в виду меня. – Подай мужчине пачку сигарет. – Это меня удивило и слегка покоробило: какой я вам, дескать, мужчина?..

 

***

 

Я вырос без отца, и мне в детстве родня и соседи постоянно напоминали, каким он был, отец мой, как ходил, какой походкой, какие у него были шутки-прибаутки, как смеялся или гневался, и, главное, как работал – в те времена о человеке судили по его умению и желанию работать, потому что многие жили праведным трудом.

 

***

 

Дядюшка В. был сталинистом, то есть Сталина любил и уважал больше Ленина. Судил он о вождях, конечно, по кинофильмам. К примеру, о Ленине он говорил так:

– Неумный человек твой Ленин.

– Почему?

– Что значит – почему? Разве сам не видишь? Он же в беготне все время. Все бегает и говорит. Говорит и бегает. Прямо ни минуты покоя не знает. Когда же он думает?..

Я глуповато и малость снисходительно улыбался. Я не соглашался с ним, но и не возражал особо.

– Сталин твой так уж хорош…

– Хе! Сталин… прежде чем слово сказать, семь раз отмерит. Сравнил тоже. Сталин – это Сталин, милок, пора тебе это знать, в школу как-никак ходишь.

 

***

 

Ты был юн. Он в зрелом возрасте. С раннего утра вместе рубили дрова в лесу. Он молча и усердно рубил – ты оттаскивал и складывал в штабеля обочь просеки. День клонился к вечеру, ты с нетерпеньем ждал, когда он скажет, что на сегодня хватит, но он все рубил и рубил спокойно. Размеренно. Без суеты, словно впереди у него еще тысячи лет. Ты нервничал, мучился, но молчал из приличия и юношеской гордости, хотя иногда с затаенной злостью посматривал на него. Гораздо позже, изрядно пожив, ты понял, что в тот день он жил привычной своей жизнью и никуда не торопился. Работал для себя и наслаждался трудом своим, точнее, не столько трудом наслаждался, наверное, сколько дорожил текущей минутой, подспудно сознавая, что она неумолимо и безвозвратно уходит, унося кусочек столь недолгой жизни. Для тебя же рубка дров, скорее всего, являлась чуждым, временным занятием, отвлекающим тебя от чего-то важного и главного, заурядной обыденщиной, преходящей заботой, хоть и необходимой, но не очень приятной и мелочной. Ты в ту пору спешил жить, ты рвался и рвался вперед, стремясь к чему-то призрачному и далекому, и подстегивал дни, и все казалось, что то, что под рукой, что сейчас, сегодня, еще не настоящая жизнь. И бездумно палил свои минуты.

 

***

 

Как я люблю бархатно-лиловые весенние сумерки малой моей родины!..

 

***

 

Художник всегда оплакивает себя и свое отечество. Свое отечество и себя. Так было и так есть – и это залог того, что жизнь продолжается, что еще на что-то можно надеяться.

 

***

 

Мать моего друга – армянка – говорила о моей жене. Говорила без тени сомнения:

– Ты думаешь, отчего она такая хорошая у тебя?

– ?

– Оттого, что она наполовину армянка. Так вот.

 

***

 

В детстве я слышал, как взрослые шушукались о чем-то постыдном. Речь шла о какой-то беспутной девке и о каких-то мужчинах. О каком-то овраге. О шоколадных конфетах, точнее, о бумажках от шоколадных конфет, обнаруженных в овраге. Я толком ничего не понимал. Тем не менее долгие годы обертки от шоколадных конфет были для меня признаком распутства. Кажется, я даже краснел, когда при мне говорили о шоколадных конфетах – именно когда говорили: вот как появляются комплексы.

 

***

 

Со мной в одном классе учился мальчишка, весь обгорелый, точнее, ошпаренный кипятком, лицо совсем без кожи, одно голое мясо без бровей, без ресниц, то там, то там лопалось от малейшей мимики, легкой улыбки, сочилось сукровицей. Он казался столь страшным, что все в классе боялись его обличья, боялись взглянуть на него и, насколько помнится, никто с ним не общался, не играл, на переменах между уроками он одиноко сидел, не вставая, за своей партой, да и как и во что можно было играть с этаким беднягой. То ли в шестом или, может быть, в седьмом классе он скончался. Обварился же он в очень малом возрасте и, в сущности, не знал ни обычных детских шалостей, ни радости, и невозможно представить, какие жуткие боли терпел, какие нечеловеческие муки перенес за короткую свою жизнь. Бедный мальчишка.

 

***

 

Есть общее понятие: хлеб. Но есть – пшеница. Есть колос. Есть зернышко одно. Как есть и множество зерен – целый куль, скажем, амбар или закрома. Все это – хлеб.

О моих записках речь. О каждой отдельно взятой. О главах-подборках. О целой книге. Все это – проза.

 

***

 

Абрик рассказывает:

Как-то забрали отца из психлечебницы домой. Через каждые два-три года забирали в течение тридцати пяти лет. Забрали, значит, в очередной раз на побывку. Отец долго, как всегда, никого не узнавал, ни на кого не обращал внимания, ел, пил и ходил себе, отрешенный от всего, что творится вокруг, но однажды остановил взгляд на младшей моей дочери, очень похожей на меня в детстве, поглядел на нее, поглядел осмысленно, усмехнулся и отвернулся.

– Как ты думаешь – кто это? – спросил я.

– Абрик, – ответил отец. – Кто же еще?

– А ты хорошенько погляди, – сказал я.

Отец долго и внимательно смотрел на девочку.

– Абрик, конечно. Да, но почему он в платье?

 

***

 

Борис Евгеньевич Воробьев – художник – спрашивает как-то меня:

– Ты где пишешь – дома или на даче?

Милый человек – знал бы ты – в каких условиях приходится жить.

– На кухне пишу, Боря, на кухне. Сплю тоже на кухне. Диван там у меня стоит. Просыпаюсь в четыре утра и пишу, если пишется, до восьми, пока домашние спят.

Он удивленно таращит на меня глаза. У него трехкомнатная квартира. Мастерская. Дача. Он не понимает, как это можно всей семьей ютиться в однокомнатной квартире и писать прозу.

 

***

 

Вдумайтесь: как скучна пристойность. Но сколько благородства и зримого, хоть часто и ложного, достоинства в ней…

 

***

 

Этот человек зауряден во всем. Зауряден в чувствах. Зауряден в мыслях. Зауряден в желаниях. Зауряден в поступках. Даже сны ему снятся заурядные – грубо материальные и законченно ясные.

 

***

Ведь от людей остается не то, как правильно они жили, совсем наоборот, после смерти человека остаются всякие выверты, легенды, побасенки о нем – только они и оживляют его образ, словом, остается лишь то, чего он стеснялся при жизни, от чего хотел бы избавиться…

 

***

 

Д. по характеру – Обломов. Ч. – Штольц. Ч. весь в каждодневных предприимчивых хлопотах. Но его деятельность далее элементарного стяжательства не простирается. В нем нет истинного деятеля или делателя. Потому, когда у него застой в делах, он становится похожим на Д. На своего мнимого антипода. Становится вялым и ленивым. Целыми днями лежит на диване и все зевает, зевает. Многие люди в нашей стране, если отнять у них мелкую погоню за благополучием, те же Обломовы.

 

***

 

Лет двадцать подряд ее дед имел единоличную власть в области. После и вовсе в центр перебрался – стал командовать целой союзной отраслью. Тогда-то она и училась там, в столице, заочно в институте. Поехала как-то на сессию на две недели, поиздержалась и перед отъездом зашла к деду и попросила десять рублей. Не успела она, однако, доехать до дома, как дед позвонил ее отцу и пожурил:

– Ты что же, такой-сякой, дочь не обеспечиваешь – она у меня, у старика, денежки занимает?..

 

***

 

Сперва он работал следователем в милиции. Потом бросил службу, с полгода сидел дома – пил водку и читал, читал все подряд, без разбора. Потом устроился ночным сторожем – и начал писать прозу. Года три пробовал силы и, опубликовав два рассказика, утратил интерес к литературе или испугался предстоящей нелегкой жизни – неизвестно. Но писать перестал. Нашел знакомых – и его взяли в нефтедобывающую экспедицию помощником бурового мастера, и вахтенным способом стал летать на Север. Две недели там – две недели дома, и так три года: в разгар перестройки его сократили. Потом устроился юристом в какую-то коммерческую фирму, но почему-то долго не продержался. Потом скупал и перепродавал книжки перед букинистическим магазином. Потом я потерял его из виду – не виделся с ним лет пять. Потом встретил случайно в городе и с удивлением узнал, что он священник, что экстерном окончил духовную академию, что у него приход, что наконец-то нашел себя и что доволен жизнью. Такие вот метаморфозы происходят с людьми в наши дни.

 

***

 

Самое, пожалуй, противное во мне: я бываю придирчив к людям недостойным.

Самое, пожалуй, сносное во мне: с достойными людьми я бываю придирчив к себе.

 

***

 

Сижу на кухне – читаю статью В. Бондаренко о безвременно погибшем поэте Б. Примерове. Дочка с женой в комнате смотрят телевизор. Дочка время от времени слезливо и истерично взвизгивает: в комнату залетела оса, и она ее боится. Проходит где-то с полчаса – и дочка со слезами же спрашивает у матери:

– Мама, зачем ты убила осу? Жалко ее. Зачем? Зачем ты ее убила?

И все плачет, плачет безутешно. А я все сижу и читаю, читаю себе.

 

***

 

Мне двадцать пять лет назад говорили, каков на самом деле мой близкий друг имярек. Я не соглашался тогда. Я даже спорил – злился – ругался: оскорбляете, мол, черните друга моего.

Теперь убедился – люди были правы: друг мой весьма и весьма нехорош. Четверть века – чтобы понять очевидное.

 

***

 

Галина Михайловна была ровесницей века. Она была интеллигентной и весьма начитанной женщиной. До глубокой старости декламировала стихи русских классиков. Иногда мы подолгу беседовали.

– Галина Михайловна, помните ли вы революцию? – спросил я как-то.

– Революцию? Нет, пожалуй. Ведь она случилась в Петербурге. А мы жили здесь. Я была молода, увлекалась поэзией, музыкой, политика не интересовала меня. Помню лишь: как-то ночью мимо нашего дома проскакал конный отряд – и все: более ничего. Только через месяц отца сняли с работы. Отец мой служил начальником почты. Он пришел домой и сказал, что страной теперь правят большевики, и что новые власти отстранили его от службы. Четыре месяца отец сидел дома. Потом пришли и пригласили его на то же место.

– И – все?

– Что же еще? Отец был хороший работник. Занимался своим делом, и только. В нашем доме никто не интересовался политикой. Никто нас и не трогал. До революции мы жили в пятикомнатной казенной квартире. После революции осталась та же квартира. Лет десять, пока отец служил на почте, никого к нам не подселяли. Да и семья наша была большая.

 

***

 

Стихотворец Николай Н. напился и кричит, ко всем подряд приставая:

– Поехали ко мне, мужики, собаку мою посмотрите. Знаете, какая она у меня умная. Ей-богу, она умнее меня. Гораздо умнее!..

Долго он так распинался, считай, весь вечер и надоел всем – прямо деться от него некуда. Я не выдержал и ляпнул с усмешкой:

– Да ей, видно, не очень трудно быть умнее тебя-то.

Все расхохотались. А он кинулся на меня с кулаками…

 

***

 

Ныне модный прозаик Пауло Коэльо в своем «Алхимике» упростил и предельно примитивно пересказал старые философские истины. Эта книжка явно написана для малообразованного и скудоумного среднего современного человека. В ней нет ничего нового, ничего свежего, ничего истинно художественного для просвещенной личности. Автор просто знал, для кого он пишет – и потому книжка имеет такой успех в нашем тривиальном мире.

 

***

 

Искренний человек вряд ли может жить осмысленно. Но со смыслом может и должен.

 

***

 

Когда он пьяный, начинает массировать мочку своего уха. Двумя пальцами, большим и указательным, потирает и слегка подергивает – и это означает, что он изрядно набрался и что злится на что-то или на кого-то и что вот-вот схватится с кем-нибудь: начнет скандалить.

 

***

 

Человек мечтает о бессмертии – и вечно думает о смерти и страшится ее. А вот животные и растения не догадываются о грядущей своей смерти и одним этим уже бессмертны.

 

***

 

Я не совсем хороший человек. Но не такой уж плохой. Я разный и всякий. Во мне столько же темного, сколько и светлого. Вот такого себя – и нужно писать: не украшая и не черня. Не создавая себя – свой образ. Такая книга – мне кажется – будет интересна если не всем, то многим.

 

***

 

Я начал стареть с ушей. Более всего по ушам видно, что сдаю из года в год.

 

***

 

Люди, самая страшная трагедия – это когда ты живешь не у себя на малой родине – среди своего народа. Еще страшнее – когда ты и среди своего рода-племени жить не можешь. Это-то и происходит со мной последние времена.

 

***

 

Совсем перестал радоваться своим публикациям. Когда пишу, как-то еще оживляюсь, бывают и всплески, если и не радости, то какого-то смутного удовольствия, когда правлю, оттачиваю фразы, тоже случаются приятные чувства. Но появляется вещь в журнале – и никаких эмоций…

 

***

 

Он учился в пятом классе, я – во втором, и он казался мне недосягаемо умным и всезнающим. Однажды мы во что-то там играли – как вдруг он воздел указательный палец кверху и четко произнес:

– Александр Македонский!

И с пытливым прищуром уставился мне в лицо. А я смотрел на него восхищенно и с нескрываемой завистью.

– Кто это – Александр Македонский? – спросил он.

Я, конечно, не знал. Я глупо хлопал глазами, ожидая, что он скажет, а он не спешил, томил меня в моем непробиваемом невежестве.

– Александр Македонский! – повторил он опять же четко и, ничего не объясняя далее, заключил: – Решено – историком буду!

И я целых два года считал, что Александр Македонский – всего лишь учитель истории.

 

***

 

Я многое в нем не понимал. К примеру, когда нам встречалась змея или безобидная медянка, он подбирал увесистую палку и со свирепым лицом говорил гаду:

– Если ты мусульманин – покажи язык, а если христианин – не надо: жить будешь.

Поскольку все рептилии постоянно постреливают язычком, все они бывали нещадно убиты, независимо от того, мусульмане они или христиане.

 

***

 

Мир неизменен в худших проявлениях. Рухнула огромная держава – и теперь мы часто говорим о беженцах. О вынужденных переселенцах. Говорим как о страшном и невиданном явлении, забывая, что даже Иисус с матерью и отцом некоторое время – до смерти царя Ирода – были беженцами. Спасались бегством в Египет. Тогда многие израильтяне спасались в Египте. Не тем же ли Египтом является ныне Россия для многих народов бывшей империи?..

 

***

 

Кстати, по возвращению из Египта, Иисус тридцать лет жил в своем родном городе Назарете. Учился, постигал премудрости бытия, занимался с учениками. И всего лишь последние три года проповедовал. Не правда ли: как это поучительно – соотношение тридцати и трех лет? Соотношение времени учебы со временем деяний?..

 

***

 

Известно: Иисус не смеялся. Иисус не улыбался. Известно также: Он осмысленно и серьезно всего себя отдал людям. Так вот это не просто так: взял и пожертвовал собой во имя спасения человечества. Он надеялся. Он верил – что люди услышат Его. Что люди оценят Жертву. Что люди опомнятся когда-никогда. А теперь – спустя две тысячи лет – случись второе пришествие Христа: Он опечалился бы? Или разгневался и стал бы нещадно судить мир, неся благодать жаждущим и страждущим, как предсказано в «Апокалипсисе»? Мне кажется: не то и не другое. Мне думается: Он разразился бы хохотом. Расхохотался бы в первый и последний раз…

 

***

 

– А я всех нерусских не люблю.

– Почему? Что они вам сделали?

– Да ну их!.. Не люблю – и все!

 

***

 

Я свыкся с болью. Я сжился с болью. Я и есть-то сплошная боль. Тем важнее и ценнее редкие всплески радости, когда боль на минутку отпускает, отделяется от меня, от моей сути – и я смотрю на мир глазами человека, как бы вернувшегося из другой жизни.

 

***

 

Человек сплошь ироничен. Самоуверенно насмешлив по отношению ко мне. Но я не обижаюсь на него. Я равнодушен к нему – и пусть он тоже на меня не обижается. Я же не виноват, что он не успел состояться, что проморгал судьбу, как многие пустые, никчемные люди, из года в год прячась то за одним дилетантским занятием, то за другим, то за третьим.

 

***

 

Перенести все оскорбления, все лишения, все тяготы судьбы – и оставаться самим собой: вот мой девиз. Вот моя религия.

 

***

 

Сам видел и слышал и немало удивился. Стоят трое явно русских парней с типично славянскими лицами, стоят в центре старинного русского города и весело беседуют меж собой по-азербайджански.

 

***

 

Кругом на заборах и столбах висят объявления такого типа:

«Сниму квартиру для русской семьи» или «Сдам комнату русским студентам».

Это самое страшное – что могло случиться в нашей стране: разделение людей по этническим признакам.

 

***

 

Я никого не убил. Никого не обокрал. Никого не предал. Только изредка подлецу говорил – что он подлец. Прохиндею – что он прохиндей. Но от этого мир не менялся. Не становился жестче и злее, безобразнее. Менялось всего лишь отношение подлеца или прохиндея ко мне. А это так мало.

 

***

 

Писание этой книжки – беспрерывное думанье. Тут порывом, наскоком единым не возьмешь. Надо думать днем и ночью. Даже слово «надо» – здесь как-то неуместно. Это просто состояние такое – думаешь днем и ночью, во сне и наяву – иначе не можешь.

Да и пишу-то я всегда ощупью. Ничего до конца не продумываю. Подчас сажусь за стол, не зная даже, с чего начну, полагаясь лишь на интуицию.

 

***

 

Считает себя поэтом, что ни год, издает книжку в роскошном переплете, говорит о себе и о своих стихах исключительно в возвышенных тонах. Последние двадцать лет женат или сожительствует, толком не поймешь, с доброй и красивой женщиной, бесконечно преданной и любящей его. Я как-то спросил его:

– А отчего у вас нет детей? Чего не родите хоть одного ребенка?

– У нее же внутри ничего нет, – ответил он просто. – Давно всё женское из нее вырезано. Она пустая.

 

***

 

Удин по национальности, он окончил армянскую школу, в институте учился по-азербайджански на филфаке, после ушел на фронт, вернувшись с войны и несколько лет проработав в школе учителем, тот же факультет закончил и по-русски. И все эти языки: удинский, армянский, азербайджанский, русский – знает одинаково отменно.

Вот какой человек учил меня в школе русскому языку и литературе…

 

***

 

Говорят: об умерших – либо хорошо, либо – ничего. Говорю: да писатель не должен, не может умереть. А коли он все же умер, значит, никогда не был писателем. Писатель часто и рождается-то только после физической кончины.

 

***

 

Вот и автопортрет поры написания этих записок:

«Старая яблоня. Ветки не такие пышные, как раньше, почти нет листьев, зато яблок много – все последние силы уходят на плоды».

 

***

 

Литература сегодня единственная сфера, где в меру сил и таланта можно и должно быть предельно искренним и честным – и совершенно, кстати, безнаказанно, без цензуры и безо всякой идеологии, чего никогда ранее не бывало в истории России.

 

***

 

Мое счастье, что в литературе я замахнулся на немногое. Я хотел стать маленьким писателем – и стал им. Правда, многого я пока не успел в силу разных причин, но зато в любой момент могу без мук и сожаления умереть. Это чего-нибудь да стоит.

 

***

 

Один человек сильно обидел меня. Нанес личное и недвусмысленное, обдуманное оскорбление. Спустя какой-то месяц – он неожиданно скончался. Вроде преуспевал и процветал и мог позволить себе: кого приветить-приблизить, а кого и отвергнуть, но вот незадача: Бог скоропостижно прибрал его. Мне кажется, излишне задаваться вопросом, мол, чего он добился, оскорбив меня. Скорее всего, он никогда не думал, что он не вечен на этой земле, что он временен, преходящ, как все живое. Всякому следует часто задумываться о смерти, о предстоящем своем конце, чтобы не быть столь безоглядным и не делать окружающим больно. Вообще, кажется, быть добрым и любить людей – это постоянно думать, что ты смертен, что ты не знаешь, где твой предел, чтобы от случайного успеха не скатиться до глупого самообольщения и чванливого высокомерия.

 

***

 

Я заметил, в думанье о смерти, о своей смерти, кроется определенное удовольствие. Наслаждение утонченное. Более того, мне кажется, наслаждения и смерть – очень близкие категории. Известно ведь – наслаждения отнимают много физических и душевных сил. Стало быть, всякое наслаждение – приближает тебя к смерти. Они неразрывны – наслаждения и смерть: потому так сладостно, наверное, порою думать о своей смерти. Конечно же, в думанье о смерти, о своей смерти, как ни странно, есть известная доля мазохистского наслаждения. Я в этом не раз убеждался.

 

***

 

Самое страшное наказание и самое великое счастье для человека – единственно он из всего живого думает о грядущей своей смерти.

 

***

 

– Как же теперь жить буду, – плакал-причитал он в день похорон матери. – Как?.. Приду домой – обед не приготовлен…

 

***

 

В твоей прозе немного радости. Но много грусти и печали. Даже там, где вдоволь юмора. Между тем иногда хочется писать легко и все о легком, веселом, пестром и звучном. Да и нельзя, наверное, всерьез относиться к литературе. Ко всем людям без исключения. Нужно быть отходчивее и беспечнее. Нужно быть слегка ветреным.

 

***

 

Без сомнения, нынешняя жизнь ужасна. Рушатся судьбы, семьи, страны, целые народы распадаются под напором жестоких реалий. В том-то и штука, что нужно иметь колоссальное воображение, чтобы находить радость и утешение либо в прошлом, либо в смутном будущем.

 

***

 

Когда больно, почти ничего, кроме этой боли, не интересно. Боль притупляет жажду жизни. Когда радостно, напротив, ты все впитываешь с жадностью. Тогда ты как губка.

Когда больно, человек и добрым-то как следует быть не может. Лишь слезливым и слабым. Но это еще не доброта. Доброта – сила, а сила у радостного обнаруживается. У радостного и уверенного.

Конечно же, когда больно, одни слезы и стенания. Одна только хлябь на душе.

 

***

 

Как просто и мудро Фолкнер сказал о самоубийстве Хемингуэя:

«Да, конечно, я знаю, он был болен. И все-таки нельзя идти домой столь коротким путем».

 

***

 

В стране идет война. Но война идет там, где идет, в отдельно взятом уголке. Остальная часть страны живет так, точно ничего и не происходит. И это страшнее всякой войны.

 

***

 

Они жили вместе – мать и дочь. Мать давно обезножела – не вставала с постели. Дочь – потрепанная бабенка неопределенного возраста – пила беспробудно.

Нюр, а Нюр! – бывало, кричала мать из комнаты, когда дочь, дико пьяная, разорялась во дворе. – Синюха ты пропащая, Нюр, чего несешь-то там? Глаза б мои не видели, синюха ты конченая!..

– Ты че, мать, на синее пальто мое намекаешь? – отвечала веселая дочь. – А? Или тебе не нравится оно? А – мать? Или оскорбить норовишь? Гляди – не смей оскорблять дочь свою. Одна я у тебя. Одна на все про все. Одна-а!.. А помнишь, мать, когда я за буфетной стойкой стояла, ты че-то не обзывала меня. Ты че-то хвалилась и гордилась. Да и потом, когда из ресторана выперли, я пошла пивом торговать, тоже не обзывала. Я стояла на базарной площади, пиво из бочки качала, пиво качала, а мужики вились и вились вокруг меня, и тебе очень нравилось, что у меня столько друзей. Помнишь, мать, сколько мужиков было? Мать, а мать, помнишь, говорю?..

– Хотела, чтоб замуж шла, – после долгого молчания, ворчала мать устало. – Мужики, мужики. Где они теперь – мужики твои?

Мужики-то?.. Только свисну – мухой налетят. А на кой они мне. Я свободу уважаю. Свобода дороже занюханного мужика.

– Синюха ты, Нюр, синюха клятая! Вековушей прожила. Скоро в могилу сойду – с кем останешься?

– С сиськой да писькой, мать, с сиськой да писькой. Ха-ха-ха!..

– Зайди в дом – не позорься там! Стыдоба-то какая, Господи!..

 

***

 

Еще нестарая, весьма крепкая женщина, мать четверых взрослых детей, много поработавшая за свою жизнь и никогда не жаловавшаяся на здоровье, неожиданно слегла в больницу и через неделю умерла, что казалось странным, и поначалу, пожалуй, мало кто догадывался об истинной причине столь скорой кончины. Только на третий день, на похоронах, сельчане стали шушукаться о чем-то путаном, смутном и постыдном, а к исходу того же дня, после кладбища, после поминок, в несчастной семье разразился шумный скандал и грязные, жуткие толки, оскверняя чистоту летних вечерних сумерек, поползли из дома в дом, обрастая подробностями, укрепляясь. И выяснилось, что женщина ничем особым не хворала и вовсе не от болезни померла, в больнице она больше отдыхала, чем лечилась, отдыхала от многолетней крестьянской усталости… не будем, однако, забегать вперед, остановимся и вообразим, что женщина еще жива, коротает свои дни в больничной палате, представим, как она сидит в линялом казенном халате и, спокойно, мерно шевеля спицами, вяжет шерстяные носки мужу, сыну ли среднему или, может, первенцу своему, ведь ближайшей осенью он должен вернуться из армии, но вполне возможно, что замужней дочери вяжет, а то и самой младшей, пятнадцатилетней девчонке, впрочем, это не так-то и важно, для кого из своих детей старается темнолицая, сухая, круто жилистая женщина, свесив худые ноги, устроившаяся на больничной койке, неспешно орудующая спицами, обкатывая в голове свои обыденные, привычные мысли о доме, о хозяйстве, обо всем семейном, извечном, да изредка обменивается с соседками по палате негромкими, скупыми, случайными фразами – все, кроме нее, лежат, сомлевшие от жары и вынужденного безделья, вялые, недвижные, за окном лениво изнывает знойный день, все живое повергнув в глухое дремотное безмолвие. Но вот откуда-то издалека, из глубины корпуса, доносится зычный голос санитарки, зовущий ее на выход, она оставляет вязанье на тумбочке, отряхивает, одергивает бесцветный мятый халат и спешит, легконогая, в мягких шлепанцах, вдоль длинного коридора и видит, что пришла дочка, младшенькая, не в мать пышнотелая, с густым румянцем на круглых щеках, что и говорить, рано налилась девочка, бедра так и распирают, разрывают юбку, груди торчком и чисто бешеные – не знают покоя, но еще ребенок, конечно, пухлые губы постоянно полураскрыты, обнажив два передних зуба, как у зайца, крупные, глаза тоже, точно телячьи, с поволокой, еще не созрели, и последнее время все куда-то в сторону косят, на мать не глядят. «Ну как, справляешься одна? – представим, спрашивает мать со слабой улыбкой. – Еду-то домашним готовишь?» Дочь молча, грустно кивает, передавая ей авоську с вареной курочкой, банкой с молоком, с хлебом, пучком зелени, помидорами, яблоками, и все мимо смотрит, мимо материных глаз, будто боится встретиться взглядом. «Корову доишь – не брыкается? – пытает мать дочь свою. – Ну что ты глаза прячешь? Случилось что? А?» Та все не отвечает, супится, мнется, шумно сопя, затравленно постреливая глазками, и всегда пылающие тугие щеки в одно мгновение меркнут, губы судорожно прыгают. «Что с тобой? – удивляется мать, слегка оторопев и шагнув ближе. – Тебе плохо?» Но дочь, обхватив лицо руками, срывается, выбегает вон, мать торопится следом и, выйдя за дверь, застает ее навалившейся грудью на перила больничного крыльца. «Что, тошнит тебя? – интересуется мать пока без мыслей, с легким испугом, но в следующий миг страшная догадка, как обухом, оглушает ее, с перехваченным дыханием она замирает на месте, суматошно припоминая характерные мелочи из поведения дочери и чувствуя, как слабеют ноги, как все тело обдает жаром жгучего стыда, нестерпимого срама, далее, представим, как мать приходит в себя, и, раздираемая сомнениями, не кричит, не топает ногами, требуя от девицы признания, представим, что, наскоро приняв решение, она цепко хватает ее за руку и ведет, смертельно бледную, безропотную, икающую, вздрагивающую, к женскому отделению, к знакомой фельдшерице, представим, как заводит, заталкивает дочь к ней в кабинет и, собрав все силы, осевшим, слинявшим голосом в двух словах излагает суть дела, фельдшерица растерянно суетится, понимающе, сочувственно бормоча, мол, да, да, сейчас посмотрю, проверю или, может, врачу показать? – мать, вконец пропадая от неловкости, обреченно машет рукой – делай, как знаешь, и, видя, что дальше невмочь, что задыхается от позора и ярости, выходит во двор и, запаленно дыша, точно загнанная, стоит под кустом буйно разросшегося орешника, беспомощная, с непроглядной мутью в глазах, и ждет, ждет, ждет, все еще сомневаясь, желая ухватиться за соломинку, целая вечность проходит в ожидании, наконец, появляется фельдшерица и коротким кивком головы рушит ее последнюю надежду, и она вовсе теряет власть над собой, ополоумевшая, заметавшись, выламывает из куста хлыст, длинный, гибкий, и, забежав в кабинет, вслепую, ощупью запирает дверь на крюк, чтобы ей не мешали, и начинает исступленно стегать дочь, охаживает, полосует с одним-единственным словом: «С кем?! С кем?! С кем?!..» – та долго не сознается, с какой-то животной покорностью забившись в угол, с каждым взмахом хлыста сгибаясь все ниже, корчась, подставляя только спину, по-щенячьи поскуливая, потом, в кровь забитая, не выдерживает, захлебывающимся клекотом трижды кряду выдыхает: «С братом! С братом! С братом!» И мать с широко раскрытыми от ужаса глазами отступает назад и, как во сне, медленно, беззвучно, хватаясь за грудь, опускается на кушетку, медленно же, бесшумно обмякая, сползает и со стуком падает на пол…

Сделаем скорбную паузу.

И, продолжая, отметим, что, едва ее схоронили, вечером того же дня, за девицу и за ее единоутробного братца, так кощунственно осквернивших устои семьи, принялся отец. И был он крайне жесток, безрассуден, чиня расправу над подлыми детьми, и те, спасая свои шкуры, той же ночью удрали из села и навсегда исчезли, сгинули бесследно. Спустя неделю, не снеся молчаливого презренья сельчан, со своей семьей отбыла прочь и замужняя дочь, перебралась в город. Ну а следом, наверное, от сестры узнав о семейной трагедии, кратким письмом отрекся от родни и старший сын, служивший в армии, поклялся, что не вернется домой. Так, менее чем за месяц, сошла на нет огромная семья, и несчастный отец остался один на белом свете. Нужно ли говорить, что это было ужасное, страшное одиночество. Сельчанам казалось, что с такими потерями, с таким грузом на душе жить нельзя. Да и незачем, нет никакого смысла, считали многие. Кому-то, возможно, и жалко было человека, ведь он мучился, стесняясь, не показывался на людях. Но никто внешне не выказывал сострадания, потому что на нем, как на главе семейства, лежало неслыханное, небывалое в этом селе бесчестье, его детьми поруганы, запятнаны блудом кровные узы, и мирской суд, увы, оказался непримирим, суров, – оставив его наедине со своим горем, сельчане, оцепенев от омерзенья, погрузились в напряженную тишину ожидания: что же он, бедолага, предпримет? И дождались, что, всеми отвергнутый, отверженный, он не вынес столь тяжкой участи – и глухой, сырой, промозглой осенней ночью вздернулся на крепком суку…

Уф, какая легкая, ясная вызревает концовка! Но я ее сочиняю, выдумываю, желая как можно ловчей закруглиться. В действительности все обстояло намного сложней. Ну, во-первых, скажем, что он не повесился, напротив, оставшись один в свои пятьдесят лет, умудрился жениться. Не сразу, понятно, – поначалу и вправду долго терзался в тоске и муке, ходил как убитый, опустив жалкое, бесконечно виноватое лицо, не смея взглянуть людям в глаза. Но окружающая жизнь катилась себе дальше, своим чередом шли дни, недели, месяцы, а время, как известно, зализывает, залечивает всякие раны, – он тоже, свыкнув со своей судьбой, понемногу оправился и присмотрел в соседнем селе засидевшуюся – не в девках, конечно, скорее в томительном ожидании своей доли – одинокую женщину, к тому же гораздо моложе себя, хоть и увечную, слегка волочащую одну ногу, и без особых затей предложил ей сойтись. Многим на удивленье, не раздумывая, она согласилась и за два года, словно торопясь, наверстывая упущенное, народила ему двоих детей, мальчика и девочку. И живут они теперь вполне благополучным, ладным семейством, и когда он, случается, работая в огороде иль в саду, бодренько так, с сытой беспечностью в голосе покрикивает на детей, невольно задаешься вопросом: а помнит ли он о прошлой своей семье, сожалеет ли о случившемся?..

 

***

 

Сейчас я так разогрелся, что мог бы уйти вглубь себя – и черпать, черпать оттуда. Писать и писать со страстью. Такое со мной было однажды много лет назад. Углубился полностью, вплоть до некоторой потери рассудка. Тогда я еле выскребся из глубочайших провалов своей памяти и судьбы – чуть ума не лишился. Теперь всерьез трушу – боюсь вновь окунуться в себя – а вдруг не сумею выбраться обратно: свихнусь.

 

***

 

Тогда я был мал. Дядя Г. женился. Свадьба была шумная и веселая. А наутро после брачной ночи он посадил молодую жену в машину и отвез к ее родителям: нате, мол, вашу дочь – мне такая не нужна.

– Не девушкой оказалась, – слышал я от взрослых. – Поделом ей!..

Я не понимал, что значит – не девушкой оказалась. Я приставал к матери, чтобы она объяснила мне, что это означает, но она только отмахивалась от меня, говоря, что мне рано знать такие вещи.

 

***

 

Мой душевный опыт разнообразен. Вроде много чего я испытал в жизни. Но я не знал и никогда не узнаю всю чистоту, всю прелесть, весь трепет первой брачной ночи, как я знал бы, если женился на своей малой родине и так, как там женились испокон веку: девственником на девственнице.

 

***

 

Каждую ночь мне снятся сны. Иногда кажется, я и живу только для того, чтобы лечь спать и видеть сны. К тому же, сдается, во сне я более полноценен, нежели наяву. Во сне я приемлю жизнь полностью, и жизнь приемлет меня полностью.

Да и что есть вся моя жизнь – как ни сон и ни бред во сне?..

Порою даже чудится, я еще не очнулся ото сна. Нахожусь в долгом и смутном, тяжком сне. Такая же муть – такая же жуть. Или – нет: неправду записываю. Не точно записываю. Не – то. А то – это то, что я вечно живу меж сном и явью. В узком промежутке. В удручающем бессилии и безволии, когда уже не бодрствую, но и ко сну пока не отошел.

 

***

 

Самый долгий путь – это путь к самому себе. Самый тяжкий – тоже…

 

***

 

Было предновогоднее писательское застолье. В разгар веселья кто-то сообщил, что мэр нашего города, всегда помогавший писателям, избран на второй срок. Раздались возгласы одобрения и аплодисменты. А один поэт предложил тост за старого-нового мэра – друга и благодетеля писателей.

– Предлагаю выпить за такого человека стоя! – воскликнул поэт.

Все повскакивали с мест. Я тоже было дернулся, подчинившись стадному инстинкту, но вовремя краешком взгляда заметил, что моя соседка справа даже не дрогнула, остался сидеть.

– Чуть было не вскочил вместе со всеми, – признался ей, чувствуя неловкость. – Такое иногда бывает со мной.

– Да ты что! – удивилась она – хороший критик и ученый. – Не хватало еще за правителей стоя пить.

 

***

 

У меня есть родня. У меня есть жена и дочь. Есть любовь. Есть литература. Есть вроде все или, скажем, почти все. А все ищу чего-то, ищу чего-то такого – чему и названья-то не знаю

Самое странное и удивительное – через какой-то год с небольшим мне стукнет пятьдесят. Полста лет – это много или мало? – не пойму как-то. Обличием сдаю, конечно, становлюсь тяжелее и невзрачнее. А нутром все еще юн и глуп. Все надеюсь на что-то чудное и долгое. Все мечтаю.

 

***

 

Она привыкла видеть меня с усами. Когда мы познакомились, я носил крупные густые усы, но вот прошло где-то с полгода – и я почему-то сбрил усы. Ее тогда не было дома. Вскоре она пришла, глянула на меня – и разревелась. Потом еще глянула и зашлась в реве пуще прежнего. Потом долго, наверно, с неделю не могла смотреть мне в лицо. Тут же слеза прошибала. А было ей в ту пору двадцать четыре года. И я не мог прожить без нее более часа. Мы были безмерно счастливы. Боже, как мы были счастливы!..

 

***

 

Частенько, ругаясь с женой, когда у нее постное лицо, говорю:

– Мне не нравится зеленца на твоем лице.

К тому же, бывает, в такие дни жена, как назло, и по квартире ходит во всем зеленом, в зеленых шортах, в зеленой кофте, в зеленых носках. А сегодня ночью во сне видел, как все в квартире, и шкафы, и книжные полки, и стол со стульями, и пол с потолком покрасила в зеленый цвет. Не сумасшествие ли?..

 

***

 

Меня многое раздражает в семейной жизни. Я часто схватываюсь по мелочам с женой и ребенком. Но если вглядеться пристальнее в наши отношения, если быть предельно искренним, они ни в чем не виноваты. Они любят меня и делают все, чтобы мне было хорошо. Я тоже люблю жену и ребенка – и делаю все, чтобы им было хорошо. Но мы никак не можем избежать стычек.

 

***

 

Она очень терпеливый человек. Неуступчивый, упрямый в первую минуту, но потом, после, в течение всей жизни, терпеливый и всепрощающий. Душа ее чиста и беззлобна.

Да!..

Она во многом лучше меня. Лучше. Нечего тут лукавить. Ответственнее и добрее. Чутче меня. Я не достоин ее, и ей не сладко со мной, но мы не можем – почти не можем друг без друга. Вот что странно.

 

***

 

– Ведь в чем беда-то наша. Я отношусь к ней так же, как относился до женитьбы. Но она стала совершенно другой. Она с первых же дней замужества: жена, хозяйка, потом и мать. Она более земная и надежная. А от меня толку – как от козла молока. Вероятно, верно кто-то заметил: дело козла, мол, любить козу – и только. Мне кажется – это обо мне сказано. Еще я знаю – многие мужчины таковы. Очень многие. Во всяком случае – в нашей стране. Отсюда и всякие семейные распри. Потому и жены почти всегда норовят верховодить в супружестве.

 

***

 

Пап, ну почему мы не богатые? – сказала мне дочка. – Почему – скажи – мы не богатые?

– Милая, да мы богатые, – сказал я ей. – Ты у нас здорова, у тебя есть мать, отец, бабушки, дед, в нашем доме множество книг, ты учишься музыке, языкам… Боже, милая, мы очень богатые.

 

***

 

Живу один. Мои на каникулах. Третьего дня бросил пить. Думаю – надолго. Мне грустно и тоскливо. Хожу молча и мрачно по квартире. Телефон тоже безмолвствует. Я со всеми переругался – и все мне изменили или я изменил всем – все равно. Да и некому мне особо звонить-то. Я как-то это понял. Все те люди, с кем мне интересно, с кем ежедневно общаюсь, все, кому доверяю, кто мне дорог, давно там, откуда нет возврата. С ними не поговоришь по телефону. Вот потому и за четыре дня произнес всего два слова. Отправившись за хлебом, сказал продавщице:

– Пеклеванного, пожалуйста.

К тому же, я малость прихворнул, и если помру сегодня, об этом узнают только через три недели, когда приедут мои.

 

***

 

Вся моя жизнь – череда ошибок и раскаяний. Я вообще состою из одних недостатков. Так мне кажется. И ко всему прихожу через самоистязание.

Знал бы кто, как я надоел самому себе. Как надоел – хоть вешайся. А как я надоел другим людям – близким и не очень!..

 

Но умирать не хочется. Жалко умирать, потому что я еще не написал, скажем, дерево дикой алычи на моей родине. Я не написал его в пору, когда алыча поспела, и все дерево как бы горит желтым пламенем, я не написал, как я по полдня пропадал на этом дереве, ловко устроившись на развилке, срывал и отправлял в рот плод за плодом ярко желтую, насквозь светящуюся алычу, смакуя, отсасывал сок и выплевывал кожицу с косточкой – и земля внизу тоже постепенно желтела. Да мало ли чего я не написал еще. Не хочется умирать.

 

***

 

Четыре часа утра. За окном еще густая тьма. Ни одно окошко не светится в высотном доме напротив. Все люди спят. А я сижу над чистым листом бумаги, курю третью сигарету подряд, готовясь к работе, как вдруг явно шальная мысль обжигает краешек моего сознания, сбивая меня с толку: все люди, что безмятежно спят в том доме, и старые, и молодые, и дети, каждый в свой срок помрут, и не только они, все люди во всех домах, все-все по всей земле, даже мой ребенок, моя единственная дочь, какой ужас! – все до единого обречены, – так отчего же я не сплю, что так высиживаю из ночи в ночь в течение многих лет, над чем мучаюсь, когда изначально все предрешено?..

 

***

 

Человек всегда зависел от других и не унывал. Удины сказали бы о нем:

– Он прожил жизнь собакой, лежащей в тени чужой арбы.

 

***

 

Ребенок должен расти в любви и нежности. Я с этим согласен. Я до боли хочу, чтобы моя дочь росла исключительно в любви и нежности. Но как справиться, как совладать с ее разрывающим все удила темпераментом?!..

 

***

 

Жалость – сила или слабость? – не пойму как-то. Иногда кажется, что в жалости – и красота, и добро, и сила. А в другой раз подумаешь, что нет, что в жалости, кроме слез и слабости, кроме отчаянного бессилия, ничего-то и нет.

 

***

 

Говорят, жестокие люди обычно сентиментальны. Вероятно, можно с этим согласиться. Но меня интересует другое: каковы люди – не отличающиеся сентиментальностью?..

 

***

 

Втроем живем в однокомнатной квартире: я, жена и дочь – и все трое страдаем от одиночества.

 

***

 

Известно, что цыгане всю жизнь побираются. А сегодня, возвращаясь с дочерью домой и, проходя мимо церкви, я увидел, как цыганка средних лет подошла к старушке у паперти и подала десять рублей. Я удивился и обрадовался.

 

***

 

Человек с раннего детства заигрывает с ритмом и временем: гулит, например, мерно и ритмично, лежа в зыбке; став постарше, начинает ладошками отбивать ритм на столешнице, на тыльном дне кастрюльки, на всем, на всем, затем – на самом настоящем барабане, если находится таковой. Почти все дети любят барабан. Любят входить в контакт с ритмом. А как завороженно вслушиваются в цокот настенных или настольных часов…

 

***

 

Сейчас вся страна – как в тюрьме живет: все упрятались за железные двери, за железные оконные решетки, да и за холодные железные души…

 

***

 

Все наше поколение – на всю жизнь дебютанты. Кончились – едва начавшись. Так сложились обстоятельства – исторические и всякие. Никто из нас не смог раскрыться во всей полноте.

 

***

 

Я имел отношения со многими женщинами. Был ли я похотливым? Нет, не думаю. Влюбчивым – да. Любующимся женщиной, ее лицом, ее телом, ее походкой, ее голосом – да. Но похотливым – нет и нет. Всегда искал – хотел – подразумевал в женщине что-то еще, кроме внешности. Так было всегда. Поэтому, кстати, многие женщины льнули ко мне. Поэтому же, кстати, многие женщины отворачивались от меня.

 

***

 

Ныне в моей жизни нет отдушины. Нет женщины на стороне. Нет друзей истинных. Из родни тоже никто мне не близок. Нет у меня и никаких занятий для души. Кроме, конечно, литературы.

 

***

 

Более всего люди стареют от душевной лени или, напротив, от душевной активности – неутоленности. Не стареют только от равнодушия… впрочем, и равнодушие бывает как ленивой, так и активной.

 

***

 

Душою художник всегда жаждет перемен. Но в своей повседневной жизни все желает оставить незыблемым. Тут малейшее отклонение от привычного попросту бесит его.

Он как бы позволяет всё и всем. Но сам существует в жестком самоограничении.

 

***

 

Всё твердят о демократии. О свободном обществе. А мне кажется: наступила эпоха оголтелого мошенничества – и только.

Торгаш стал всем. Торгаш всюду. Торгаш самая заметная фигура. Торгаш диктует – как всем остальным жить. Торгаш правит всем.

Наглость – половина успеха. Наглость и вранье – уже полный успех. Хлестаков сегодня процветал бы. Хлестаков и процветает.

Чичиков – правда – тоже не отстает. Чичиковы с умопомрачительной предприимчивостью заполонили всю страну.

 

***

 

Каждое утро с чувством вины просыпаюсь. Ничего плохого накануне не сотворил – а чувство вины гложет. Говорят: так просыпаются нынче многие россияне. Но мне от этого не легче.

 

***

 

Все-таки какая дивная сила – человеческая красота. Сижу средь бела дня перед телевизором, смотрю и слушаю, как поют М. Магомаев и Т. Синявская, муж с женой, изумительно красивые люди с красивыми голосами, и слезы текут по моим щекам.

 

***

 

Сегодня ночью во сне писатель Ф. с огромным ножом в руках гонялся за мной – хотел убить меня. Он не на шутку был разгневан. Я всерьез боялся, все убегал и убегал от него, в то же время зная, что ни в чем не виноват, что он наконец осознал, что шел в литературе ложным путем, а я все видел и понимал с самого начала и говорил правду в глаза, и вот он в зверином беспамятстве гонится за мной, желая уничтожить единственного свидетеля своего провала.

 

***

 

В детстве я не любил играть в войну. Конечно, я играл с мальчишками, но удовольствия никакого не получал. Правда, мне очень нравился солдатский ремень, что подарил мне вернувшийся из армии дядя. Ремнем я гордился безмерно, но в войну играл без воодушевления.

 

***

 

Я учился в русской школе. Так считается. Но что это была за русская школа, когда все учащиеся сплошь удины. Учителя – в основном – тоже. Всего два-три русских учителя. Так что все эти люди везде и всюду говорили по-удински: и дома, и на улице, и в школе, кроме самих уроков. На уроках говорили по-русски. Опять же – какая это была русская речь – нетрудно догадаться. И вот однажды – не то в седьмом, не то в восьмом классе – руководство школы решило запретить учащимся на школьной территории общаться на родном языке. Дабы лучше усвоили русский. Нарушителей отправляли домой за родителями. Но ничего путного из этой затеи не вышло, как ни бились учителя, все одно – по-русски говорили только на уроках.

 

***

 

Приезжая учительница. Молодая и сухощаво красивая. Она называла фамилию и имя ученика. Ученик вставал, и всем она задавала один и тот же вопрос:

– Кем и где работает отец? Мать?..

Дошла очередь до меня.

– Кем работает отец?

Я покраснел и ничего не ответил.

– Так где работает твой отец? А?

Я молчал, обливаясь потом.

– Ты что – не умеешь говорить? Я спрашиваю: кем работает отец?

– Никем, – буркнул я. – Он… Он… Он…

Я расплакался и выбежал вон. И больше не вернулся в школу. Стал второгодником – в первом же классе.

 

***

 

Сижу народным заседателем в суде. Девица 23 лет, вернее, девка – проститутка с Большой Казачьей. Сама призналась безо всякого стеснения – где и чем занимается. С некоторым даже вызовом. Идет свидетельницей по мелкой и вздорной бытовой дрязге меж товарками по ремеслу. У нее уже двое детей, хотя сама похожа на ребенка. Небольшого росточка. С детским лицом. С детскими губами. С детским взглядом наивных глаз. Но кашляет неожиданно громко и грубо, как старуха.

 

***

 

Еще одна проститутка 25 лет. Подсудимая. У этой один ребенок. Довольно миловидна. Держится уверенно. С плохо скрытой наглинкой. Мать ее – крепкая моложавая женщина – сидит в зале. Мать говорит адвокату в перерыве меж заседаниями:

– Ее нельзя сажать, милая. Нельзя. Она моя кормилица. Да и дитё – опять же – у нее. Нельзя сажать. Ты уж постарайся.

А кормилица ни дня нигде не работала. Известно – из каких доходов кормит мать и ребенка.

 

***

 

Судья тоже интересный человек. Симпатичный седовласый мужчина. Простой и открытый на вид. Улыбчивый. Никого зазря сажать не хочет. Сам так говорит. Не любит адвокатов. При случае – откровенно шпыняет. Чувствуется: немножко любуется собой. Когда знакомился с нами, с заседателями, первые его слова были:

– Вам повезло, ребята, что ко мне попали. Я хороший судья.

 

***

 

Сегодня я наказал дочку за самоуправство. Слегка отшлепал по мягкому месту. Она со слезами на глазах пошла в школу. А мне так жалко ее стало, так жалко и больно на душе, что сам прослезился. Ходил по квартире, плакал и до ее возвращения не находил себе места.

 

***

 

Я почти никогда не думаю о Боге. Не прибегаю к помощи Бога. Не взываю. Но он – Бог – во мне есть – я постоянно ощущаю его присутствие в себе, что нередко прорывается в беспричинных слезах. Я вообще чрезвычайно слезлив. Мой бог, может, и есть слезы. Боль неотступная. Переживание бесконечное. Кто знает.

 

***

 

Самая большая моя трагедия: нынче мне некого приобнять и довериться полностью.

 

***

 

Даже ты, милая, не стала мне другом. Ты и любишь меня, и заботишься, и жалеешь, но другом не стала. Не смогла. Упустила момент – и теперь мы каждый сам по себе. Ты не знаешь и не хочешь знать, что происходит во мне, чем и для чего я живу, значит, ты мне не друг, как ни старайся. А это так ужасно – жить в одной квартире, есть за одним столом, растить одного ребенка, ежедневно смотреть друг другу в глаза, но не быть друзьями!..

 

***

 

Иногда задаюсь вопросом: кто самый плохой, самый несносный, самый гадкий человек в моей жизни? С горечью и сожалением отвечаю: я сам. Сколько глупостей я натворил в жизни – и все во вред себе. В первую очередь – себе. А там и людям, близким и не очень. И ни одного поступка не совершил с умыслом, ни единого грубого слова не высказано мною обдуманно – с целью обидеть или оскорбить кого. Все как-то стихийно. Все от душевной вольницы. Все в запальчивости. Так я – терпелив и застенчив, кроток даже, да, можно и так по-старинке сказать: кроток и смирен, стыдлив, но если прорвало – никто и ничто не остановит. Безумие какое-то подхватывает меня и несет, несет безудержно…

 

***

 

Какая удивительная, какая дивная кошка! Жена говорит ей:

– Алиса, поцелуй папу, мяса тебе дам.

Кошка запрыгивает на диван, лезет ко мне на колени, цепляется лапками за рубашку на груди, вся вытягивается и трется мордашкой о мои щеки, потом оглядывается на жену, как бы спрашивая, довольно ли, достаточно ли хорошо она поцеловала меня, потом спрыгивает на пол, подходит к холодильнику и снова оборачивается к жене, ждет обещанного вознаграждения. Если та не трогается с места, все повторяется сызнова и уже без вмешательства жены и до тех пор, пока кошка не добьется своего. Но жена обычно недолго мучает ее. Моя мать, гостя у нас, как увидела такое, воскликнула:

– Да вы сумасшедшие, и вы, и ваша кошка. Сроду такого не видала. Как вы ее научили?

Я и не помню, когда и как это началось. Просто я уверен, что кошки гораздо умнее, мудрее собак, но они не выпячивают себя. Мудрость всегда скромна и молчалива, незаметна.

 

***

 

У них пятнадцать лет не было детей, и жена его старшего брата родила и подарила им ребенка. Странно, но это факт, такое уж ладное и слаженное семейство, один за другого горой стоят, не то что новорожденного ребенка, но и жизнь могут отдать один за другого. После у них у самих родился ребенок, неизвестно, как случилось, но жена взяла и на двадцатом году совместной жизни родила. И вот жена старшего брата затребовала обратно своего ребенка, мол, коль у вас свой родился, отдайте моего, он вам теперь ни к чему, жена затребовала, а те не отдают, точнее, они-то может и отдают, но сам ребенок – уже пяти лет – не желает возвращаться в чужой для него дом. Такая небывалая драма.

 

***

 

Меня упрекают: да ты атеист. В церковь не ходишь, считай, не веришь в Бога. Я отвечаю: во мне христианство с рождения. Я родился в христианском селе, кстати, в единственном христианском селе, окруженном мусульманскими селами. Так что с молоком матери я впитал христианские идеалы. Они у меня в крови – и этого достаточно.

 

***

 

Говорят, нынешнее время по сравнению с 20-30-ми годами двадцатого века – ничто по жестокости и вседозволенности власти.

Я как-то вяло не соглашаюсь с этим. Я ведь живу сегодня и при теперешней системе ценностей, так что отсыл в далекие 20-30-е меня не утешает.

 

***

 

В нашем селе не было ослов. Но по соседству была лезгинская деревня и там водились ослы. Детьми мы часто уводили лезгинских ослов и по целым дням катались верхом.

Между тем все свое детство я мечтал иметь собственного ослика. Я прямо бредил им. Мне хотелось иметь ослика, маленькую арбу и возить на ней дрова из леса. Но мечта моя так и не сбылась.

 

***

 

Л. Толстому легко было ненавидеть богатство будучи богатым. А впрочем, он не богатство как таковое ненавидел, а то, чем достигается это богатство: эксплуатацию, собственность, банки, ценные бумаги. Не наивно ли для такого великого человека. Он буквально заблудился в трех соснах. Одно ясно: его вело явное чувство стыда и умозрительная жажда справедливости. Он этим мучился всю жизнь – и этим же пришелся ко двору большевикам.

 

***

 

Нынче многие подростки мечтают и порою точно знают, как они будут жить, когда вырастут.

Я же до сих пор не знаю, как проживу хотя бы завтрашний день. С детства такой – наперед ни одного шага не могу предвидеть.

Кем стать и каким быть – еще так себе: как-то мечталось-грезилось. Но как жить – о таком никогда не гадал.

 

***

 

Раньше молодые люди – и парни, и девушки – все больше ходили по улицам с книжками под мышкой. Теперь такого не увидишь. Теперь все сплошь с початой бутылкой пива в руках, шагают себе вразвалку, то и дело отхлебывая…

 

***

 

Был добр и простодушен. Бывало, он спал, а мы ночи напролет чаевничали на кухне и вели бесконечные споры о литературе. Время от времени, желая подшутить, подходили к кровати, будили его и спрашивали: не знает ли он, который час? Он брал с тумбочки будильник, спросонья подслеповато вглядывался в циферблат, отвечал, сколько времени, снова ложился и засыпал. Так повторялось не раз и не два, и он все исправно отвечал, ни словом не возмущался: дескать, вон же часы, чего сами не посмотрите?..

Да, всем был хорош, беззлобный и чуткий парень, только вот с женой не повезло. Помнится, как-то пришел к нему, а он, засучив рукава, стирает в ванной. «Погоди, – говорит, – сейчас закончу, ступай пока на кухню, там моя с подружкой». Прохожу, а там дым коромыслом, музыка играет, сидят две подружки – курят и выпивают помаленьку.

Недавно на сорок третьем году жизни он скончался от инфаркта, и мне кажется, до смерти его довела родинка на животе жены. Крупная и плоская, светло-коричневая родинка чуть выше пупка – и всегда напоказ, на чужое обозрение и восхищение. Беспременно жена носила либо прозрачные платья, либо между юбкой и кофтой оставляла прозор…

 

***

 

Мне приятель недавно рассказывал: его бывшая ученица, девушка лет двадцати, неожиданно увлеклась православием, стала читать Библию и ходить в церковь, бросив прежние свои развлечения и привязанности. Но ее родителям – простым рабочим людям – это не понравилось почему-то. Они выдвинули ей условия – либо мы, либо церковь. Разумеется, не так просто и быстро все произошло: сперва они пытались спасти дочку от церкви, чинили всяческие препятствия, отговаривали, убеждали, но все без толку. Тогда решились и поставили вопрос, что называется, ребром – и дочь ушла от них и стала жить у подружки.

 

***

 

– Да кто ты такой? – говорит мне писатель имярек, когда я в чем-то ему возражаю. – Кто, скажи мне, ты такой?

– Такой же, как и ты, человек, – отвечаю. – Пишу тоже помаленьку.

– Да кто ты такой, чтобы со мной равняться? – ярится он дальше. – Да как ты смеешь! Ты просто нерусский, ты кавказец, а я – русский прозаик, я – русский писатель и русский человек.

– Да какой ты русский?! – возбужденно восклицаю я. – О настоящих русских у меня несколько иные представления. А такого, как ты, русского, знаешь, где я видал!?..

Дальнейший цокот наших восклицаний стыдно воспроизводить на бумаге.

Между тем я точно знаю, чем раздражаю его. Буквально жгучую ненависть вызываю. Хотя он это как может скрывает, но скрыть как следует, конечно, не удается. Особенно по-пьянке. Все дело в том, что он всю жизнь, работая в писательской организации, собирал вокруг себя людей, среди которых он слыл и самым талантливым, и самым добрым, и самым… начальником. Я же привык относиться к людям по их реальному достоинству – о чем без обиняков твержу вслух. Я часто нелицеприятен как для него самого, так и для его окружения. А в окруженье у него – нет, о них лучше не говорить. О них мне попросту нечего сказать.

 

***

 

Мир красив индивидуальностью. Конкретным выражением конкретного лица. Оголтелый национализм тем хотя бы омерзителен – что всех уравнивает, разноликое человечество превращает в одноликую толпу.

Так что не бойся оказаться в меньшинстве. Не бойся даже оказаться в одиночестве. Внутренняя свобода произрастает только из внешнего одиночества.

 

***

 

Сейчас многих людей подтачивает изнутри ненависть. Одних ненависть к прошлому. Ненависть к сталинизму. Других ненависть к инородцам. Ненависть к демократам. Третьих ненависть ко всякой власти как таковой. Многие, очень многие пропитались самой что ни есть низменной ненавистью.

А было, было ведь время, когда людей объединяла любовь, сострадание, жалость. Совсем недавно всего этого было вдоволь. И куда все катится – знать бы – к какой благой цели катится?!..

 

***

 

Самое-то обидное: стараясь выжить, впустую тратим лучшие свои годы. Жизнь-то когда-нибудь да выправится. Но для нас, для нескольких поколений, она окажется бездарно прожитой. Все в этом мире повторяется, кроме уникальности каждой отдельной личности.

 

***

 

Мне жалко солдат, погибающих в Чечне. Мне жалко мирных чеченцев, погибающих незнамо за что. Всех, всех жалко на этой войне. Мне только не жалко людей, не жалеющих ни тех, ни других. Их я, пожалуй, презираю.

 

***

 

Лично мой народ почти весь изгнан с исконных своих земель. Но я не испытываю никакой неприязни и тем паче ненависти к людям, учинившим расправу над моими соплеменниками, ибо для меня важно сохранить в чистоте свою душу. Если бацилла национализма находит пристанище в человеческом сердце, рано или поздно, так или иначе, она поражает всего человека – все его помыслы, взгляды и поступки.

Бог миловал меня. Бог миловал, что в наше жестокое время во мне нет ни капли ненависти. Бог миловал – и это самое значительное, чем могла одарить меня жизнь.

 

В то же время… коль в тебе нет зла, ненависти, мстительности – это вовсе не значит, что ты добр. Доброта – не противоположность зла…

 

***

 

Давно известно: чем больше в человеке черт своей собственной национальности, тем лучше он относится к другим народам.

 

***

 

Была совсем махонькая старушенция, жившая одна в просторной квартире с хорошей библиотекой. Среди людей, с которыми я общался тогда, четверть века назад, она слыла интеллигентной и начитанной особой. Однажды она спросила меня:

– Вы читали Шукшина?

Я ответил, что читал.

– Ну и как он вам?

– Хороший. Слог свой, ни на кого не похожий. Характеры живые, яркие…

– Да что вы говорите! – воскликнула она возмущенно. – А мне он противен. И язык его противен, и персонажи противны, и вся атмосфера его прозы…

Она долго доказывала мне – как плох Василий Макарович Шукшин. Но я – прямой и дерзкий в ту пору – не соглашался с ней. И она утратила интерес ко мне, более того, через общих знакомых передала, чтобы я, если я не изменю своего отношения к презренному писаке, не смел появляться в ее обществе. Я и не появлялся больше.

 

***

 

Как живешь – так и пишется. Если ты живешь трудно, все пропускаешь через себя, все тебя трогает, бесит или радует, то и писание твое кому-то нужно. Читатель всегда ищет в книгах нечто схожее со своими чувствами, переживаниями, со своим опытом жизни. А если тебе все вокруг все равно, если тебя чужие боли и страсти, вся чужая жизнь, близкая и далекая, оставляет равнодушным, если ты всегда ровен, спокоен, то и писание твое выходит гладким и никому не нужным.

 

***

 

Я больше мечтатель – чем писатель, больше выдумываю – чем записываю. Да и то: разве знал я изначально, какие муки подстерегали меня на пути к своей мечте?..

 

***

 

Услышал в старом фильме: «Наш поезд пребывает в столицу Союза Советских Социалистических республик…» – и прослезился. Как глубоко сидит во мне прошлая жизнь. Как неистребим образ навсегда сгинувшей страны.

 

***

 

Да плачь ты, плачь, не смущайся. В сущности, меж первым вскриком человека на этом свете и его последним вздохом – одни только слезы и есть.

 

***

 

Как долго и как часто я мечтал показать свою малую родину, свое родное село, весь удинский уклад, своим русским друзьям. Так и не удалось. Теперь и не удастся наверняка – такие настали времена.

 

***

 

Читаю книгу моего приятеля. Вроде все на месте в этой прозе. Все искусно и ладно. Но все же чего-то не хватает. Она похожа на бесплодную женщину. Она красива, эта женщина, мила, общительна, заботлива, старательна во всем, но не может родить – и все ее достоинства, считай, насмарку.

 

***

 

За двадцать лет, что печатаюсь под псевдонимом, совсем отвык от своей фамилии.

 

***

 

Я задался вопросом: кого я больше знал и знаю, живых, реальных людей или вымышленных литературных персонажей? Я долго не мог ответить однозначно. То казалось, этих больше, то – тех. Наконец решился подсчитать, примерно, конечно, навскидку, как говорится, и вышло вот что: до моих тридцати лет я больше знал реальных людей, а сегодня, к пятидесяти годам, если учесть, что ежедневно по несколько часов читаю, неделями, случается, не выхожу из дома, все же преимущество за литературными персонажами. Притом разительное преимущество.

 

***

 

Сижу за столом в городской квартире и ясно слышу, как за две тысячи километров, в моем родном селе, скажем, кудахчет курица, мычит корова, молочный теленочек нежными копытцами стукотит по половицам веранды, скороспелая груша шмякается оземь.

А ведь обо всем этом и многом другом я написал целую книжку, но все еще нахожусь в плену этих милых сердцу звуков.

 

***

 

После развода с женой мой приятель уехал жить к матери в деревню. А вскоре приехал ко мне погостить с новой женщиной. Она проста, непритязательна, легка и чутка в разговоре, и любит, наверное, моего приятеля. А он по-прежнему зол, замкнут на своей злобе, и всячески старается скрыть эту самую злобу от нее, поминутно лезет с поцелуйчиками, жеманничает, кривляется, и мне на это противно смотреть, и он не может не видеть, что все это противно, но не в силах остановиться, потому что она нужна ему, ибо страшно боится одиночества, и скоро, как видно, женится, и это будет вторая его крупная ошибка: внутреннюю пустоту не заполнишь чужим человеком.

 

***

 

Он ленивый конформист. Четыре женщины опекают его. Две на работе. Одна дома – жена. Одна на стороне – любовница. Прямо шейх какой-то. Однако я не хочу ничего плохого о нем говорить. Я с ним, в конце концов, часто выпиваю и веду приятельские разговоры. Тут я не способен на подлость. Тут я не способен даже на полную искренность или там откровенность. Но ведь это ни для кого не секрет, что он всегда и во всем печется о своем покое. Он холит и лелеет свою врожденную лень. Он не легкой жизни ищет, нет, он просто никакой иной жизни не знает и не желает знать: пусть все идет как идет – лишь бы его не тревожили.

 

***

 

Прокурор лет сорока. Моложав и крепок. Но не желает более служить.

– Все надоело, – говорит. – Еще одну зиму – и в отставку. Дачей займусь, рыбалкой.

– Но ведь можно и в адвокаты податься, – возражаю. – Там попроще, наверно.

– Да ты что? – удивляется. – Всю жизнь давил подонков. Сажал без пощады. Теперь их же защищать?.. Нет, это не по мне. Уходить из органов – значит, отовсюду и навсегда.

 

***

 

– Он был богат, властен и горд. Никого вокруг не замечал. Когда по утрам я шел в школу на работу, если встречался с ним перед крыльцом его конторы и здоровался, то он не отвечал мне. Даже головы не поворачивал в мою сторону, точно и не человек проходил мимо. Правда, теперь, когда утратил все былое могущество, теперь сам первым протягивает мне руку…

 

***

 

Бывает, сочиняю о себе всякие диковинные небылицы, и все сплошь неприглядные, рисующие меня, мягко говоря, не с лучшей стороны, сочиняю и рассказываю людям – и что удивительно: мне нравится выставлять себя в гораздо худшем свете – чем я есть на самом деле.

 

***

 

Моя мама поглядела мне в лицо и тяжко вздохнула. «Боже мой, – сказала, – вроде только недавно меня отвозили в роддом, как сейчас помню, как меня привезли, вывели из машины, взяв под руки, помогали подниматься по ступенькам крыльца – и вот ты уже старый, сынок. Боже мой, вроде только вчера это было».

 

***

 

Политики последнего десятилетия для достижения своей цели поступили весьма расчетливо и дальновидно. Они позволили кучке людей ограбить всю страну – и теперь эта малая кучка, баснословно разбогатевшая, будет насмерть стоять за свое богатство, и тем самым отстоит как власть нынешнюю, так и новый общественный строй.

 

***

 

Ее муж погиб в Чечне. Она со слезами признается, что муж-контрактник поехал туда потому, что они хотели завести второго ребенка – деньги нужны были.

Милая, жалкая, болезная, а кому нужен ребенок, рожденный такой ценой?..

 

***

 

Не может быть свободным человек, когда кругом столько лишений и горя. Нынче свободными себя ощущают лишь самовлюбленные и недалекие истуканы. Живой и искренний человек страдает безмерно, не может не страдать, видя и чувствуя, как нелегко многим людям – близким и далеким.

 

***

 

В молодости он вроде всего получил сполна – особо не тратя себя. Все давалось легко и непринужденно. Был красив, общителен и даровит – любили друзья, любили женщины, любила власть, ибо был покладист и осмотрителен – не зарывался. Так до старости и не выбрался из этого состояния – и здесь его драма – как писателя.

 

***

 

Все-таки в тебе есть главное: в повседневной жизни и в литературе ты исходишь от любви. От любви ко всем и ко всему. Такова твоя сущность. Таков твой душевный замес. Это тебя спасает. Многих спасало – и тебя спасает.

 

***

 

Утром сидел на дежурстве. Смотрел в окно на улицу. На остановке троллейбуса валялся пьяный мужик. Часа четыре валялся без движения. Потом зашевелился и мучительно долго поднимался на ноги, наконец, поднялся и стал, двумя руками упершись о свою тросточку. И стоял так часа два, замерев в одной позе. Потом снова упал и опять же лежал несколько часов, после вставал, как и прежде, долго и с трудом, и стоял в той же позе и так же долго, потом опять то же самое – и так до тех пор, пока не стемнело и я не потерял его из виду…

 

***

 

Кроме нас, сторожей, пять собак охраняют территорию гаража. Два кобеля и три сучки, очень дружные, связанные меж собой, помимо общей доли сторожевых дворняг, еще и кровным родством. Само собой, собаки не знают иной жизни, они здесь родились и выросли, тут о них заботятся почти все работники гаража, каждое утро потчуя кто куриными косточками, кто маслами посерьезнее, кто кашей застоялой, щами ли прокисшими. Словом, собаки как собаки, живут себе жизнью своей собачьей, и дело свое знают, что днем, что ночью, ни один чужак без сопровождения не может ступить на вверенный им объект, тотчас всей стаей кидаются и готовы разорвать невинного человека, если вовремя не подоспеть и грозными окриками не остудить их пыл. Это они с людьми так-то. Ну а своих сородичей, собак домашних, породистых, иль, как и сами, дворняг, вовсе на дух не переносят, прямо за версту чуют и с отчаянным лаем друг за дружкой летят за ворота расправляться с чужаком. Так вот однажды, не знаю, как это и случилось, на территорию гаража без помех забрела маленькая лохматая собачка. Я услышал бешеный лай и визг, выбежал из своей будки и увидел, как все пять наших собак вцепились зубами в эту крохотную собачку и буквально рвут, раздирают ее. Я подхватил подвернувшуюся лопату, кинулся к оголтелой своре и выручил бедняжку, изрядно покалеченную, от верной гибели. Что интересно, чего я никогда раньше не встречал: глаза у нее, крохи этакой, от пережитого ужаса были совершенно белые, ну, прямо без единой крапинки белые…

 

***

 

Четыре собаки с утра были в загоне, а старый пес, отец остальных, остался на воле. Вечером выпустили запертых собак и как они кинулись на старого пса, начали буквально вылизывать его, прямо от ушей до хвоста, а одна с таким старанием вылизала его пасть, каждый клык по отдельности. Я смотрел на все это и диву давался: как за один какой-то день собаки соскучились по отцу. У людей такой явной и зримой любви я не замечал чего-то…

 

***

 

По вечерам и по ночам собаки дружно и зло облаивают всякого прохожего за воротами гаража. Но в дни футбола, когда после матча сплошным потоком идут люди и горланят кто во что горазд, собаки ни звука не издают, лежат себе в укромных уголках, а если эти толпы людей шумят особо агрессивно, то со страху, поджав хвосты, лезут к нам в сторожку и никак невозможно их выгнать, пока не пройдут разнузданные толпы и все не успокоится на улице…

 

***

 

Да ладно тебе, батя, чего ты окрысился? – сказал юнец. – Кирпича, что ль, жалко? Мне надо-то всего сотню.

– Да какой я тебе батя, милок, – возразил сторож спокойно. – С мамашей твоей вроде постель не делил.

– Да я тебя за мамашу!.. – взвился тот. – Знаешь, что с тобой за мамашу сделаю, паскуда ты!..

– А я тебе за папашу, знаешь, что сделаю? – ввернул сторож все так же без волнения. – За папашу твоего – что такого хама воспитал.

 

***

 

Молодой деревенский парень, имеющий семью с тремя детьми, ночью застал на своем картофельном поле воров и, взяв в руки кусок арматуры, подкрался и – хрясть! хрясть! – убил двух человек. Своих соседей, которым нечего было есть и они выкопали дюжину картофелин. Убитых похоронили. А убийца дал подписку о невыезде, ждет суда и спокойно занимается по хозяйству. Однако вся деревня уверена, что его не посадят, поскольку написали коллективное письмо в прокуратуру, чтобы оправдали убийцу. Потому что никакого сладу с огородными ворами. Потому что всем надоело. Потому что сами еле концы с концами сводят – а тут еще воришки повадились – шастают ночами по огородам!..

Кстати, за один только нынешний сезон в области убито шесть человек из-за картофеля. А на дворе последний год тысячелетия – и поди разберись, что с нами происходит?..

 

***

 

Брату я прощал и могу простить многое. Но то, что он потерял, а как теперь понимаю, попросту бросил за ненадобностью в одной из южных областей мои письма, мои публикации, весь мой архив, это, видимо, уже край – далее нечего от него ждать. Формально ведь он человек с высшим образованием и какие-то элементарные вещи вроде должен понимать.

Я со всей определенностью ставлю перед ним такой ультиматум: как возлюбленные, разлюбив, расставаясь, возвращают письма, также мне сейчас хочется, чтобы он вернул мне мои письма и мой архив. А как это он сделает – это его головная боль, иначе больше никогда между нами ничего не будет.

Да и не было никогда, если по чести, с его стороны ничего путного: в одно время он всего лишь надеялся использовать в своих корыстных целях мое предполагаемое писательское имя – и то не удалось. У него всегда чисто утилитарное отношение к людям – к друзьям и близким: коль от человека нет реальной материальной пользы – он теряет всякий интерес к нему.

 

 

Он всю свою жизнь предавал, может, сам того не сознавая, что сомнительно, конечно, все свое семейное, фамильное, родовое, норовя жить в мире и согласии с женой и ее родней, но из этого ничего не вышло – это давно ясно, и даже изначально было понятно, что не могло ничего путного выйти, поскольку жена его и мыслями, и чувствами, и всеми устремлениями непреклонно стояла на стороне своих братьев и сестер, отца и матери.

Но вся беда в том, что он тоже стремился, всячески стремился быть с ними заодно, они родовитее, именитее, богаче, но они не приняли, отвергли его, что обернулось для него истинным несчастьем. Как следствие из всего этого: вечное его недовольство, семейные ссоры, скандалы, и его дети – теперь он это понимает – никогда не станут ни любить, ни уважать его, не говоря уж о других из его родни, впрочем, они уже наплевательски относятся ко всем, кроме своей матери, жёстко и категорически отделяя ее, мать свою, от всех остальных.

 

***

Скажу откровенно: для родни я гораздо удобней был бы мертвым. Моя мать годами ходила бы в великой скорби – как же, она пережила сына, брат постарался бы выжать из моей смерти все возможные душевные и психологические дивиденды – списал многие свои житейские невзгоды. Истинной трагедией это стало бы разве что для дочери. Еще – для жены, наверное, и то не так уверен. Понимаю, что страшные, жестокие вещи записываю, но они страшны и жестоки для тех, о ком записываю, у меня же давно нет иллюзий. Да и о простом удобстве речь, а не о черствости близких мне людей или о чем-то еще.

 

***

 

Одиночество и депрессия – это глубокий, бездонный колодец, темный, мрачный, сырой, осклизлый, неодолимый. И ты на самом дне того колодца – попробуй выберись!!!

 

***

 

Мой образ жизни не меняется на протяжении десятилетий: сижу дома, читаю себе, что-то записываю, думаю. Вроде все о чем-то важном, главном думаю – а ухватиться за это главное никак не удается. Кажется, если все же настигну это самое заветное, буду несказанно счастлив, сочту свою жизнь удавшейся. Все это наивно, наверное. Видимо, никогда не будет мне покоя, никогда не удовлетворюсь написанным, никогда не вздохну облегченно. Вся жизнь – погоня за чем-то незримым, призрачным, вся жизнь – погоня за самим собой истинным, глубинным, сокровенным. Даже такого очевидного вопроса: зачем? – не возникает, так вовлекся, втянулся в эту тяжкую и бесконечную погоню.

 

***

 

По-настоящему злые люди обычно редко срываются на крик. Редко скандалят – коль сами не хотят скандала. Возьмем хотя бы моего давнишнего приятеля имярек. Он никогда не расслабляется. Всегда в напряжении, всегда собран, как бы сжат до предела. Всегда ждет от жизни какого-то подвоха. Всякого человека подозревает в чем-то неприглядном. И всех ненавидит, как живых, так и мертвых. Рядом с ним, находясь в одной комнате или гуляя по городу, постоянно ощущаешь его ненависть и злобу ко всем без исключения. Как бы он ни улыбался, какие бы добрые слова ни говорил, это ощущение не исчезает.

 

***

 

Утром закончил рассказ – и какое-то странное состояние на душе. Не хочется даже вычитывать. Получился ли он – тоже нет уверенности. Но в то же время испытываю такую сладостную опустошенность, как после близости с любимой женщиной.

Самое трудное для меня – сесть за стол и начать рассказ. Обычно все во мне и вокруг противится этому. Да и далее, если все же я заставил себя сесть и начать, меня подстерегают немалые трудности.

К примеру, может получиться вполне путный рассказ, если я о своем персонаже знаю самую малость. Но если я знаю о нем все или хотя бы много – обычно ничего дельного не выходит. Сижу себе, кропотливо и страстно пишу, после оказывается, что рассказ у меня не удался. Все вроде выписано, все на месте – строить, в общем-то, я умею – а нет, чего-то неуловимого, чего-то главного не хватает.

 

 

Вообще у меня ничего не получается, если ставлю перед собой ясные цели и планирую свои занятия. Я очень стихийный человек. Я должен существовать, как животное или растение, чтобы что-то дельное выдать из себя. Всякая регламентация жизнедеятельности вышибает из меня все художническое.

 

***

 

О П Л Е У Х А

рассказ

 

Вся такая изящно красивая молодая женщина встречалась или сожительствовала, поначалу не совсем было ясно, с каким-то мрачным, нелюдимым студентом-медиком. Никто толком не знал его, да он почти ни с кем, кроме нее, и не общался, такой замкнутый тип, долговязый и сутулый, в очках с толстыми йодистыми стеклами. Я часто встречал ее в городе на центральном проспекте, где в те годы собиралась студенческая молодежь, то с ним, то с какой-нибудь подружкой, бывало, даже заговаривал шутливо, давая понять, что она мне безумно нравится, на что она простодушно улыбалась и пожимала плечиками, дескать, все она понимает, но ничего не поделаешь, все есть как есть, она не свободна. Но и какая-то глубоко запрятанная смутная симпатия ко мне иногда вспыхивала в ее дымчато-темных глазах. Так мне, во всяком случае, казалось, хотя ни на что конкретное я не мог надеяться, так она была хороша. Я всегда сторонился слишком красивых женщин, такими неприступными, такими далекими, такими не моими они виделись. Так продолжалось и год, и два, я без толку заглядывался на нее, изредка обмениваясь игривыми, безнадежными шуточками. Но однажды случилось то, о чем я и мечтать не смел: она пришла ко мне. Я жил тогда один после развода с первой женой, ничем дельным, ни учёбой, ни ежедневной работой, не обременен, сутки через трое дежурил в диспетчерской одного предприятия, много читал, готовя себя к не совсем понятному окружающим поприщу и, как многие считали, вел безалаберный образ жизни, часто менял женщин или женщины меняли меня – я особо не задумывался. У меня была комната, а в ней огромный двухтумбовый стол с зеленым сукном, два стула, крепкий раскладной диван, платяной шкаф, старенький телевизор, пишущая машинка и книги. Помню, за окном с шумом рушился сильный летний дождь, я сидел на диване и что-то читал, когда как-то нервно, прерывисто и требовательно, позвонили ко мне, я вышел в коридор, отворил дверь – на крылечке стояла она, вся растрепанная, в насквозь промокшем светлом платьице, облепившем все ее округлости, с обвисшими вдоль щек спутанными прядями мокрых волос. Она с какой-то тревогой, пугливой робостью смотрела мне в лицо, не произнося ни слова, и как бы чего-то ждала, такая печальная и жалкая. Я молча взял ее на руки, занес в комнату, посадил на диван, принес большой таз с теплой водой и стал мыть ее стройные шелковистые ножки, почти до коленок запачканные разводами грязи. Она слабо, почти шепотом, сказала:

Стяни с меня платье и помой меня всю. Я останусь у тебя надолго. Смой с меня всё… всё…

И тихо, одними глазами, заплакала. Ни о чем не спрашивая, я сделал все, как она хотела, отметив про себя, что она в очень красивом шелковом нижнем белье. Да и без белья она была прелестна. Словом, скоро она перетащила ко мне две сумки со своими вещами, стали мы жить вместе, почти не выходя из дома, впрочем, я-то раз в четыре дня отлучался на дежурство, она же целыми днями с ногами сидела в углу дивана, читала или смотрела телевизор. Бывало, надолго замирала в одной позе, грустным взглядом уставившись куда-то в стенку. Я и раньше замечал, что у нее часто грустное, печальное выражение лица, будто она пережила какое-то страшное горе и все не может оправиться, все время как бы находится в душевном оцепененье. Тем приятнее и радостнее было изредка видеть ее открытую улыбку. Я не приставал к ней с расспросами, понимая, что она решает что-то очень важное для себя. Она досталась мне, считай, что даром, явилась подарком судьбы, вожделенным гостинцем, стало быть, не имею никакого права лезть ей в душу. Я всего лишь старался быть чутким и внимательным, предоставив ей самой во всем разобраться. Но очень скоро на том же проспекте, где собиралась студенческая молодежь, я в подробностях узнал, что разбираться-то ей особо не в чем, что долговязый тип в йодистых очках попросту бросил ее, сойдясь с другой женщиной из своего института, и в тот дождливый день, когда она появилась у меня, со скандалом, чуть ли не с побоями, выгнал ее из дома. Я раньше немножко знал новую женщину ее бывшего сожителя, вернее, встречался с ней один-единственный раз. Но – как встречался!..

 

 

Женился мой приятель. Женился на студентке из мединститута – и потому на свадьбе было много красивых девушек-медичек. Приятель посадил меня с самой, пожалуй, красивой из них – такой рыжеволосой, зеленоглазой, вроде тоненькой, хрупкой на вид, но с избытком женственности бестией с цокающей немецкой фамилией. В таком струящемся, обтекающем ее сочные формы серебристом легком платьице. Она была так проста в общении, так весела и мила, что через какие-то полчаса мне стало казаться, будто мы давно знакомы и все-все друг о друге знаем. Свадьба шла своим ходом, звучали здравицы и поздравления в честь жениха и невесты, а мы как бы отъединились ото всех и все говорили и говорили о чем-то своем, правда, не помню, о чем конкретно говорили так увлеченно и непринужденно, над чем то и дело смеялись, не забывая, однако, и выпить, и закусить, сидели и сидели себе, никого вокруг не замечая, занятые исключительно самими собой, как неожиданно моя новая подружка угостила меня звонкой оплеухой. Не знаю и тогда, впрочем, не знал, что я такого сказал или сделал, помню только, как она вдруг вместе со стулом отодвинулась от меня, развернулась и с размаху влепила мне смачную пощечину. Я растерянно замер на месте, не понимая, что произошло, чем я провинился, какую оплошность допустил. Между тем замерло и все свадебное застолье. Все смотрели в нашу сторону. В зале нависла напряжённая тишина – и среди этой тишины она резко встала – и как заиграло, как затрепетало ее молодое крепкое тело. Я тоже машинально поднялся. В такт своей фамилии она зацокала каблучками-шпильками вдоль длинного свадебного стола. Я последовал за ней, сгорая от неловкости, мимоходом замечая, как люди поворачивали головы и провожали нас недоуменными взглядами. Она вышла в фойе и, не замедляя шага, зашла в женский туалет. Как в кошмарном забытьи, ни о чем не думая, не имея ни малейшего представления о том, что и зачем делаю, я тупо вошел следом. Тут она повернулась ко мне, слегка улыбнулась или, может, усмехнулась одними только глазами и, ни слова не говоря, деловито заперла дверь и обвила мою шею своими холодными – я это запомнил навсегда – очень холодными, прямо ледяными руками…

 

 

Самое загадочное в моей грустной подруге – она никогда не говорила ни о прошлом, ни о будущем, да и вообще мало о чем говорила, и я совсем ничего о ней не знал; к примеру, мне было известно, что она не местная, но я не знал, где она родилась, кто ее родители и где они живут, не знал, о чем она мечтает, чем собирается заниматься в этой жизни, она вроде нигде не работала и учебу на филфаке университета давно бросила. Правда, и меня ни о чем не спрашивала. Возвращаясь с работы, я приносил бутылочку-другую хорошего вина, сигареты и еду, и тогда мы вдвоем устраивались на диване, выпивали по глоточку и подолгу молчали, думая каждый о своем. Мы могли молчать часами, и это не угнетало ни ее, ни меня, а если говорили, то говорили о чем-то легком и весёлом, сиюминутном, и нам было хорошо. А хорошо нам было, наверное, потому, что мы ничего не загадывали, ничего не требовали друг от друга. Мы жили, не заглядывая вперед и не тревожа прошлого – и меж нами сложились ровные и вполне доверчивые отношения, и за всё время не случилось ни одной даже пустяковой размолвки. Кстати, у нее обнаружился отменный вкус к художественному слову, она читала и понимала по-настоящему хорошие книги. Хотя и о литературе особо не любила рассуждать, прочтет что-нибудь новенькое, походя, между делом обмолвится, мол, хороша книга или, напротив, так себе, ничего стоящего, да и все. Весьма своеобразная, конечно, женщина, не тратила ни лишних слов, ни явных, зримых эмоций, как бы щадя нечто сокровенное как в себе, так и во мне, и изо дня в день всё больше нравилась мне, такая таинственная, и в любви оказавшаяся гораздо нежнее, горячее и искуснее, чем я мог предположить.

Прожили мы эдак около трех месяцев. И так же неожиданно, как и появилась, она исчезла: однажды утром, вернувшись с дежурства, обнаружил, что собрала свои вещички и ушла, не попрощавшись, не оставив хотя бы пустяковой записки. На первый взгляд вроде ничего особенного, ушла и ушла, не думал же я, что она пришла ко мне навсегда; просто два вполне взрослых человека какое-то время пожили вместе, ничем не тяготясь, рано или поздно она должна была уйти, что и сделала, когда сочла нужным. Все понятно. Но я почему-то мучился, страдал. У меня было такое чувство, будто меня бесстыдным образом обманули или, хуже того, обокрали – и вдобавок мне же влепили незаслуженную оплеуху. Так было обидно. Я пустился на поиски и очень скоро от общих знакомых узнал, что долговязый тип окончил институт, что его распределили в какой-то далекий северный город, и что она уехала вместе с ним. С тех пор прошло четверть века, но я и сегодня так часто и так живо вспоминаю ее, точно все случилось совсем недавно…

 

***

 

Самое начало – мне лет семь или восемь – точно не помню.

Тихим летним днем, проходя мимо соседского подворья, услышал какой-то странный звук и остановился. Подошел к плетню, став на цыпочки, заглянул во двор и увидел: отец семейства вверх небритым лицом вытянулся на тахте под айвовым деревом и исходил таким могучим храпом!..

Не знаю почему, но я долго стоял и завороженно смотрел на него.

 

***

 

Часто мое писание – как избавление от душевной боли. От обиды. От горечи. От тоски по утраченной радости. От разочарований. А хочется писать от очарований. От очарованности жизнью. Ах, как хочется!..

 

***

 

Я отдал стране и ХХ веку все – и дедов, погибших на фронте, и дядьев, и отца, и малую родину, да и большую тоже, отдал все и всех без остатка.

А страна и век предали меня. Как обидно!..

 

***

 

Из своих записок я выпариваю всю влагу, оставляя одну только соль. Не знаю, хорошо ли это.

 

***

 

Есть прозаики, всю пустоту души и сердца заполняющие словесами. Они пишут непроходимо густую прозу. Вечно боятся недоговорить. Боятся остаться недопонятыми. Что происходит от чувства недоверия ко всем людям без исключения. Обычно такие все и всех ненавидят. Они и живут и пишут с ненавистью. Но сами буквально требуют от близких любви и понимания. Этих людей я называю духовными вампирами.

 

***

 

Нельзя понарошку влюбиться. Это вроде всем ясно. Но так же нельзя всякому-каждому задаться целью и написать рассказ или стихотворение. Это-то многим из пишущей братии не совсем ясно.

 

***

 

Он студент-третьекурсник. Он красив. Он хорошо одевается. Он имеет успех у женщин. У него собственный автомобиль. Желая стать еще и писателем, он как-то купил себе роскошный блокнот в дорогом переплете и на титульной странице аккуратным почерком вывел: «Для моментов из человеческой жизни». И все – больше ничего в этот блокнот не записал, кроме женских адресов и телефонов. Но со мной начал здороваться гораздо приветливее и уважительнее, против прежнего.

 

***

 

В 60–80 годы читающая публика в нашей стране жила, больше сличая свое существованье с литературой, нежели с самой реальной действительностью или с каким-то конкретным представлением о достойной жизни. Литература значила гораздо больше, чем все остальное.

 

***

 

Этот человек слывет всезнайкой, и как всякий всезнайка, мало в чем понимает толк. Помнится, как Георгий Витальевич Семенов говорил об одном начинающем писателе:

Я этого парня боюсь. Он все-все на свете знает: все химические формулы, все математические уравнения, теоремы, все законы физики, все философские течения, всю мировую литературу, историю, географию. Дураком себя чувствуешь – так он давит на тебя своей информированностью. А проза его – нет, о ней лучше не будем…

 

***

 

Такой уж он тип: весь в говорении. Все чего-то кричит. Орет во всю глотку. Кому-то что-то доказывает. В чем-то убеждает. Все эти его вопли – от пустоты. Он болезненно самолюбив – вот и кричит, желая скрыть, что пол и гол. Я же по одному лишь тембру голоса обычно определяю – есть в человеке что путное иль нет. За ним же наблюдаю почти два десятка лет и потому с ленцой говорю: – Я живу возле вокзала, и потому хорошо тебя знаю. Знаю досконально, окончательно, тут не о чем говорить. – При чем здесь вокзал? – раздражается он. – На вокзале я почти не бываю. – Тебе там и не надо быть. Это я рядом с вокзалом живу. Бывает, сижу поздней ночью за столом на кухне, курю себе, что-то читаю или записываю. В городе почти полная тишина, только с вокзала слышно, как стучит на стыках рельс маневровый паровоз, перецепляет вагоны… – Да брось ты все о вокзале!.. – нетерпеливо перебивает он, верно, желая нести какую-то очередную свою чепуху, но я упрямо продолжаю: – Так вот сижу ночью и слышу, каким зычным голосом командует по радио диспетчер, словом, все путевые шумы доступны в открытое окно. Слышу, к примеру, как с сотрясающим землю грохотом пролетают, не останавливаясь, товарные составы – и всегда точно определяю, который состав груженый, а который порожняком, значит, несется через наш город… – Он ничего не понимает, конечно, да и не слушает давно меня. Он говорит начинающему стихотворцу, как бы разбирая его сочинения: – Не экстраполируйте! Не надо! Никогда не экстраполируйте!.. – А тот бедняга смотрит на него, разинув рот и вытаращив глаза, пытаясь понять, чего он не должен делать в стихах. Он любит выступать на собраниях. Если же не удается, не дают ему слова, обижается, и несколько дней ходит сам не свой, с мрачным лицом, точно несчастье какое стряслось с ним. Случается, сам оценивает свои опусы, говорит безо всякого смущения: – Сегодня ночью написал гениальное стихотворение. Вот послушай… – Часто бахвалится тем, что его отец и братья военные, гордится ими, высокими и крепкими мужиками. Говорит всерьез и убежденно: – Не люблю людей маленького роста. Прямо на дух не переношу. – Будучи типичным горожанином, в пылу полемики, когда не хватает аргументов, начинает распространяться о русской деревне. О тяготах или преимуществах деревенской жизни. – Где ты деревню-то видал? – хочется воскликнуть. – В окно вагона, что ль? Да и там ты лишь своим отражением любовался, милок. – Когда у него появляются деньги, что случается, впрочем, крайне редко, тратит с показушной щедростью. С гордостью говорит, что никогда не изменял жене – и я ему верю: женщины не любят таких мужчин…

 

***

 

Я сказал, рассуждая о слишком ретивых наших стихокропателях:

Я не поэт, даже не филолог и стихов, пожалуй, не люблю. Я всего лишь люблю поэзию, братцы. А она так редко случается.

Разумеется, наши стихотворцы обиделись. Да и вообще со многими, почти со всеми, писателями и издателями, я не в ладах. Вроде перед всеми виноват. Этого обидел резким суждением. Тому не уделил должного внимания. Третьему нахамил, как ему кажется, без видимой причины. Часто меня гложет сплошное чувство вины и раскаянья. Странно, откуда столько вины у совершенно бездеятельного человека?..

Между тем многие люди – гораздо хуже относящиеся к бездарному окружению – умеют держать себя в руках. Я не знаю, сдержанность и скрытность достоинство или порок. Иногда мучаюсь, переживаю, что я не умею ладить с людьми, порчу отношения, тем самым осложняя себе жизнь. А с другой стороны: это мой путь, наверное, мое поведение в литературе. Ничего с этим не поделаешь.

Да и вряд ли мало-мальски талантливый человек может быть скромным. Он может всего лишь скромно вести себя, если хорошо воспитан и крепок норовом. А так – все выпячивается из него и невольно задевает окружающих, – какая уж тут скромность!..

 

***

 

Моя нередкая запредельная откровенность – открытость – распахнутость – не есть ли обратная сторона моей замкнутости – моей недоверчивости – моей робости?..

Самое трудное и самое важное – видеть себя со стороны. Как бы чужими глазами. Удивительное ощущение – совсем не узнаешь себя. Сам на себя не похож, и уйма такого – что в других людях презираешь, даже ненавидишь. А в себе – терпишь: потому-то, наверно, не так охотно и не все смотрят на себя чужими глазами.

Обычно многие люди даже не подозревают, какие они есть на самом деле, они всегда играют какую-то роль – каким-то определенным образом ведут себя, то есть они всегда ведомы кем-то или чем-то, каким-то обстоятельством.

 

***

 

Терпеть можно умного, значимого человека, многое от такого можно перенести, зная, что своим делом когда-нибудь ты ему докажешь, ты его убедишь, кто есть ты, так сказать, откроешь ему глаза на себя. Но нельзя и не нужно терпеть пустых, никчемных людей. А их кругом великое множество.

К тому же мое кавказское обличие подчас в людных компаниях – что красная тряпка для быков в корриде. Так же раздражает и возбуждает иных молодцов. Особенно – если я речист и заметен. Если честно, от многого могу отказаться в спорах о литературе. Согласиться со всем, кроме, пожалуй, одного: не могу не сказать бездари, если он неотвязно домогается моего мнения о себе, что он безнадежен.

Иногда даже хочется промолчать, но не в силах оказываюсь, когда вижу, что бездарь не только не видит, что он бездарь, но вдобавок еще не способен распознать талантливых людей, когда ему кажется или мнится, что все такие, как он, либо он такой же, как все талантливые люди. Тут я никак не могу промолчать. Я хочу сказать, часто бездарный писатель и как читатель бездарен…

 

***

 

Бывает, мне говорят: ты колюч и задирист. Особенно – среди пишущей братии. Но будь я другим – я и писал бы по-другому. Стоит ли ломать себя?..

 

***

 

У меня, в сущности, в силу характера, как и у многих пишущих людей, я имею в виду хотя бы сносно пишущих, нет почти никакой биографии. Не сложилась. Но есть судьба…

 

***

 

Какое большое значение в юности и молодости придавали знаниям и как мешают мне нынче знания. Теперь я решительно избегаю всяческих знаний. Мне достаточно одной только интуиции.

 

***

 

Вот ты юн. Она тоже юна. Вся такая тоненькая, хрупкая и медлительная в движеньях молчунья в сиренево-крапчатом ситцевом платьице. С косою черной на спине. Очень нравилась тебе. Все лето ходили вместе ежевику собирать. Однажды она присела за кустом по малой нужде, ожидаемый звук оказался так густ и напорист, что с того дня ты утратил интерес к ней…

 

***

 

Всегда удивляюсь: как это совсем юная женщина, попросту девчушка, выйдя замуж, назавтра же берется властвовать над мужем. Откуда такая воля и такая прыть в столь изнеженном существе?..

 

***

 

Деньги – свобода для людей определенного толка. А для иных – свобода – полное отсутствие денег.

 

***

 

Как верно какой-то восточный поэт девятнадцатого века сказал о власти: «Суди о царе по бытию поэта».

 

***

 

Уже три месяца, как вышла моя книга «Одинокий прохожий», но еще ни единого слова о ней в печати. По всему, замалчивают меня, тихой сапой, не сговариваясь, замалчивают.

Впрочем, что такое три месяца по сравнению с вечностью, на которую втайне рассчитывает всякий пишущий?..

Шучу, конечно. Хотя оскорбительное равнодушие окружения лишает всяких сил.

Вообще самое скверное в писательской среде: многие, почти все, плохо переносят чужой успех.

 

***

 

Как легко телевизионщики говорят о чеченской войне. Как просто и обыденно они говорят о смерти. Подчас о десятках, сотнях смертей за день. От этой легкости их тона, от их нечеловеческого спокойствия – все наше равнодушие к этой войне. Их тон убаюкивает. Их тон превращает нас в живых мертвецов.

Ужасно, гадко, гнусно так легко и обыденно изо дня в день говорить о смерти. Слушать – тоже ужасно…

 

***

 

Не подстраивайся под свой век. Нынче просто выражать свое время – не годится, во всяком случае, это ничего, кроме уныния, не дает. По возможности сопротивляйся реально текущему времени и его нравам, старайся, чтобы лично твое понимание жизни, времени и себя в нем, стало важным, существенным. Тогда и твой век уподобится тебе. Помни, что мы сами, каждый отдельно взятый человек, окрашивает свое время соком своей души – это-то и есть художество. А все остальное – так себе, отшумит и канет.

 

***

 

Следует постараться и устроить себе спокойную и надежную жизнь – уважать маму, жену, любить ребенка и верить, что жизнь не всегда будет такой безысходной, что впереди что-то там такое светлое и значительное ждет всех нас – и иногда, когда сильно захочется, что-то такое сочинять. Только так можно написать достойную вещь. Только из любви и покоя может родиться гармония.

 

***

 

Ни о чем прошедшем не жалеть. Ни на что не надеяться в будущем. Жить сегодня – и находить вкус и полноту в каждой минуте.

Ах, как легко декларировать такое!..

 

***

 

Приехал муж моей младшей сестры. Вижу я его впервые. Он еще молод, и говорит, что хочет учиться. Но книг не открывает, с утра без дела сидит на диване, курит одну за другой, чаевничает, мается, потом, ближе к вечеру, выходит в город. Возвращается поздно, и сразу ложится спать. Утром все повторяется. Я молчу. Наблюдаю. Так проходит несколько недель, и оказывается, что деньги его все вышли, и что надо ехать домой, что с учебой, наверно, ничего не получится. Но я тоже поистратился, ничем не могу помочь, я прошу его подождать моей зарплаты. Но он загорелся, желает немедля уехать. Он сидит за моим письменным столом и мучается. Наконец он берет в руки подвернувшуюся книгу, по складам читает на обложке.

– О-но-рэ дэ Баль-за-ак. Кто это?

– Писатель.

– Старый?

– Не очень.

– Здесь живет?

– Н-да.

– Большая книга. Денег много имеет, наверно?

– Да не жалуется.

– А ты хорошо его знаешь?

– Да как тебе сказать – знаком немножко.

– А ты не смог бы занять у него тыщу рублей?..

 

***

 

Несколько лет назад твоя жена хотела петь в церковном хоре. Тогда она еще не работала – сидела дома и ей страсть как хотелось петь в церковном хоре. У нее хороший голос и консерваторское образование. А ты не позволил ей, мол, сиди с ребенком, хозяйством займись – делать, что ли, нечего? Как ты был неправ!..

 

***

 

Боже мой, да пойми же ты, что тебе уже сорок, что проходит твоя единственная, твоя неповторимая жизнь, а ты все еще готовишься жить, все надеешься сперва полностью обустроить свой быт, обеспечить будущее своих пока несуществующих детей – а там уж начать жить «по-человечески». Но так не бывает, милый, так ты проморгаешь… впрочем, что я тут распинаюсь, судя по твоей твердолобой упрямости, ты все давно профукал. Ты уже доживаешь – ничего не сделав и ничего не добившись – не пожив, не начав жить…

 

***

 

 

У меня в квартире между газовой плитой и стеной кухни живет паучок. Когда, включив свет, вхожу в кухню, он шмыгает по своим тенетам и исчезает. Я сажусь за стол, пью чай, читаю или что-то записываю, и паучок осторожно, чего-то опасаясь, снова появляется. У меня с ним сложились своеобразные отношения. Мне кажется, я ему любопытен так же, как он любопытен мне. Вообще в городских условиях всякая живность вырастает в своей значимости. Становится символом чего-то важного и давно утраченного.

 

***

 

Как бы я ни был резок и порою несговорчив, но все же я покорен судьбе. Я – не борец. Не лидер. Не деятель. Я – созерцатель. Соглядатай театра жизни – не более.

 

***

 

Он еще крепок, статен, общителен, любит и умеет выпивать. Он фронтовик – воевал последние два года. Он лет тридцать проработал таксистом. Он все еще трудится, хотя получает солидную пенсию. Но он страшно боится своей жены. Выпивая, все сидит и, поминутно привставая, с тревогой в глазах выглядывает за окно: как бы не нагрянула бабка и не учинила взбучку.

 

***

 

Он раньше совсем не пил. Но его послали на спитакское землетрясение, пробыл он там три месяца, разбирая завалы, вернулся и, говорят, столько часов и золотых колец привез оттуда, что долгие месяцы продавал их и денежки пропивал. Пил днем и ночью, беспросыпно пребывая в хмельном туманце, и как-то утром вместо водки хватил полстакана уксусной эссенции – и скончался в страшных муках.

 

***

 

Вполне взрослая девушка спрашивает-возмущается, говоря о возможном своем замужестве:

– Что – и должна буду трижды в день еду готовить для мужа?

– А как же? Будете есть трижды – значит, придется готовить…

– Нет, думай обо мне что хочешь, – горячится она, – но всю свою жизнь гробить на кухне не собираюсь.

Слушаю ее – и думаю: милая, да не надо тебе вовсе выходить замуж – не надо губить ни своей, ни чужой жизни.

 

***

 

– Зря ты такой строгий с дочерью. Вырастет, не будет любить тебя….

Ну и ладно, пусть не любит меня. Зато приличной девушкой станет. А там и женой, матерью. Это чего-нибудь да стоит.

 

***

 

Он хранит все черновики. Прямо трясется над ними. Вероятно, мнит себя классиком и убежден, что тысячи исписанных аккуратным мелким почерком страниц будут непременно востребованы потомками. Неужели не скучно так жить?..

 

***

 

Он заведовал отделом прозы в издательстве. У него было мягкое и бескровное, постное скопческое лицо. Говорил ровным и нудным голосом. Носил чёрный костюм с белой рубашкой и с черным же узким галстуком. По коридору редакции, перебираясь из кабинета в кабинет, ходил быстро и стремительно, втянув голову в плечи. Почти никогда не улыбался…

 

***

 

«Вольф, сын Илии, принц, похищенный у Торы на девятнадцатой весне.

Иуда, сын Вольфа…» – вычитал я недавно в одной книге и стал думать о человеке, чья мать – русская, а отец – юрист.

Поистине ничего не меняется под солнцем. Сколько раз и кого только не предавал наш сын юриста за те же 30 сребреников

 

***

 

Скоро все будут любить Обломова. Человек в нашей стране уже тоскует по Обломовым, ибо столько Штольцев развелось кругом. Они захватили и загадили все и вся, эти Штольцы. Где ты, милый Илья Ильич?..

 

***

 

Я был взрослым человеком и знал, само собой, что это смертельно опасно, но сунул палец в патрон электрической лампочки. Что это – безудержное желание понять, на себе испытать – как бьет током? Если да, то не здесь ли кроется исток писательства. Ведь на такое может решиться – сунуть палец в патрон – один из миллионов. Так и писателем становится один из множества желающих. Разумеется, патрон притягивает, патрон манит многих, хотя не всяк отважится на столь явное безрассудство. Наверное, это безоглядность познающего, зашоренность, так сказать, художественной натуры от всего устоявшегося, условного.

 

***

 

Зимнее утро на моей малой родине. Мужчина садится завтракать. На столе целиком сваренная курица исходит паром. Две большие и сочные груши-наранбуды на тарелочке. Ножичек рядышком. Соленья всяческие. Графинчик с кизиловой водкой. Старинная граненая стопочка. Да жена напротив, подперев голову кулачками, смотрит на мужа.

 

***

 

Саади, кажется, сказал: после пятидесяти лет смешно говорить о родине. Родина, мол, там, где тебя любят и чтут.

Так ли это?..

Умом вроде можно согласиться. Но душой, но сердцем – никогда! Правда, мне еще нет пятидесяти. Погодим самую малость…

 

***

 

Я пишу книжку для неторопливых людей. Они никуда не спешат. Они как бы уже пришли куда-то. Уже пожили вдоволь. Они во многом знают толк. Они обрели вкус. У них сложилась жизнь. Они поспели – и мне помогают спеть. Моя уверенность – что они есть – помогает мне спеть. Быть спелым и доверчивым. Все спелое – доверчиво.

 

***

 

Я столько видел, знаю, помню, столько пережил и перечувствовал – и если не стану писать, куда же все это денется?..

Конечно же, все исчезнет бесследно, как бы меня, моей конкретной судьбы, моего характера, темперамента, моей неповторимости, совсем не было. Как бы даже вовсе я не рождался.

Ужас, да и только, если как следует задуматься. Вот от этого-то ужаса и старается избавить себя пишущий человек.

 

***

 

Меня раздражает, когда один человек похож на другого. Когда дочь похожа на мать. Сын – на отца. Имею в виду, конечно, не внешность. Схожесть вообще меня угнетает, будь то в природе, в вещах, в людях. Сходство – умертвляет одного из двух.

 

***

 

Пишущий человек всю жизнь только и делает, что хочет объяснить окружающим себя – и не может: не удается толком. Вот отчего он не перестает писать ни при каких обстоятельствах.

 

***

 

Нужда приучает человека к покорности. Нужда стесывает с него шипы неповторимости. Нужда обезличивает.

 

***

 

Я есть малая удинская капля в океане русского бытия и русской словесности. Признают ли меня когда-нибудь как отдельную субстанцию в этой безбрежности всего – кто знает. Одно мне известно: я почти доволен, что моя судьба сложилась именно так – как сложилась. А мое «почти» относится скорее к материальной стороне жизни: здесь я совершенно заброшен и беспомощен.

 

***

 

Чего ты ходишь, свесив голову? – сказал когда-то мне один человек на малой моей родине.– Чего сутулишься?

Я усмехнулся, так, мол, хожу и хожу.

– Разверни плечи! – сказал он. – И голову держи гордо! Кому же гордиться собой – как не тебе? Сирота-сиротой, вон в какие люди вышел. Все эти люди, – он махнул рукой в сторону кучки односельчан, стоящих поодаль, – в подметки тебе не годятся, а вишь какие важные. Держи голову выше на радость твоей горемычной матери. Она это заслужила. Пусть порадуется на старости лет.

 

***

 

Страшный, в общем, тип. Выдумал себе рак легких, то есть начал говорить людям о близком своем конце, чтобы увидеть, как окружающие станут относиться к нему.

 

***

 

Первую его жену звали Люсей. Он сам звал так ее, Людмилу, журналистку, родом из Белоруссии. Он с ней развелся, уехал жить и работать в Москву. Вскоре она повторно вышла замуж за человека по фамилии Горелик. Он тоже почти в то же время женился в столице на женщине по фамилии Горелик. Она тоже журналистка. Тоже родом из Белоруссии. Зовут ее, конечно, Людмилой же. Но он уже зовет ее Людой, а не Люсей. Вся разница…

 

***

 

Нынче многие горожане заводят собак, кошек, черепашек и всякую прочую живность. Что на первый взгляд весьма и весьма странно: людям порою самим есть нечего, месяцами не выплачивают зарплаты, пенсии, но последние копейки готовы тратить на животных. Я долго не мог понять – отчего так происходит. Откуда берется столь неурочная любовь к братьям своим меньшим. Только недавно стал догадываться: люди сплошь разобщены, отчуждены друг от друга, люди пребывают в страшной нужде, люди оскорблены и обездолены, людские души разъела зависть к новоявленным богачам, страх за будущее детей и подчас беспросветная злоба, люди не хотят ни общаться, ни проявлять интерес к себе подобным. Но любить-то хочется, но во взаимной нежности и преданности человек по-прежнему нуждается – душа-то не оскудела вконец. Вот и льнет к бессловесной твари, зная, что животное никогда не обманет, не предаст, что за малейшие заботу и любовь воздастся сторицей.

 

***

 

Ему за шестьдесят. Он здоров и крепок. Живет один в двухкомнатной квартире. Он не любит – рьяно и громогласно – русский народ за долготерпение. Называет быдлом. Так же не любит он кавказцев. Не любит евреев. Не любит коммунистов. Не любит демократов. Не любит свою первую жену, родившую от него троих сыновей, но и изменившую ему. Не любит сыновей – слишком похожих на мать. Не любит своих последующих женщин, считая всех без исключения алчными и коварными. Кажется, никого и ничего не любит в этой жизни. Целыми днями смотрит телевизор. Еще часто говорит о еде: о селедочке лучком, о копченостях, о колбасе, о соленьях, вареньях, – о жратве говорит с большим воодушевлением и без конца чего-то жует, жует, жует, сидя перед экраном.

 

***

 

Год 1999 – какой ничтожной кажется хилая единичка за тремя смачными девятками. Да и то: вся история Руси в этих девятках, а там, в одинокой единице с тремя гипотетическими нулями, слепая бездна – ничего не видно и не слышно. Там глухая хмарь веков.

 

***

 

Я знаю, что не всегда люблю писать. Иногда противна сама мысль о писании. Но я все же пишу – иначе сойду с ума. Это тоже знаю наверняка.

Страшно оглянуться назад – такая жуткая жизнь осталась там. Да и хорошо написанное другими подвигает. Восхищает и подвигает.

К тому же очень важно такое извечное: я ведь был! Был! Был на этой земле! Вот отчего, точнее, во имя чего все пишут. Желание как-то зацепиться… закрепиться… зафиксировать свое присутствие. Я был – это все!.. Только это и движет человечеством. Иначе все – тлен, труха, сор. Иначе – жизнь не имеет смысла.

 

***

 

Знал бы кто – как я не люблю события. Мало-мальски значимое событие вокруг – выводит меня из себя. В чем тут дело – никак не пойму. Откуда такое во мне – тоже не знаю. Какое-то болото я – а не живой человек. Мне бы все сидеть на диване – о большем и не мечтаю. С детства такой – ужасный домосед. Никуда-то не хочется ходить. Все бы сидел в тишине и покое да почитывал бы чего-нибудь, да подумывал бы о чем-нибудь, да изредка записывал бы что-нибудь. Ни с кем не встречался бы. Благодать, да и только. Хотя иногда тянет к людям. Тянет попить с ними водки и забыться…

 

***

 

Если б не существовала на свете «Жизнь идиота» Агутагава, то я обязательно написал бы эту вещь. Таково мое нынешнее состояние. Этот японец определенно близок мне в своих разочарованиях и общем упадке сил. Но я, надеюсь, не кончу, как он, самоубийством, ибо у меня есть его опыт. Правда, чужой опыт – штука сомнительная.

 

***

 

Мне кажется, шукшинские чудики похожи на Дон Кихота. Они так же наивны, так же одержимы, так же придурковаты, в них такой же чистый и высокий дух, что и в дворянине из Ламанча. Все они какие-то неземные, как бы пришельцы из другого мира на нашу реальную и грешную землю, где они мало кому понятны и мало что понимают. Но возле Дон Кихота всегда верный оруженосец Санчо Панса, а шукшинские мужики его не имеют. Они более беззащитны и одиноки в этом мире.

 

***

 

Сегодня в Чечне обнаружены трупы 27 пермских ОМОНовцев и 30 чеченцев. С утра об этом говорят по всем каналам телевидения. Именно сегодня же новоизбранный шесть дней назад глава государства несколько часов подряд катался на горных лыжах. Попросту веселился. Это тоже показывают по всем каналам.

 

***

 

Отдыхали в деревне. Стоял жаркий летний день. Я сидел дома – изнывал от тоски. Вдруг шум-гам поднялся на улице. Забежала с криком дочка:

– Папа, папа, там лошадь упала, умирает!..

Оказывается, пастух насмерть загнал жеребую кобылу. Прискакал в деревню за самогонкой, взял бутылку, напоил кобылу ледяной водой из-под колонки и поскакал было обратно, но кобыла через сотню шагов рухнула на асфальт – стала дергать ногами, закатив страшные глаза и исходя хлопьями пены.

Срочно прирезали ее. Я не вышел взглянуть. Не могу смотреть на кровь. А через какой-то час директор хозяйства до полусмерти избил пастуха.

 

***

 

Все они с норовом – и всех в селе зовут паркетчиками. До войны их дядя, брат отца, жил в городе и имел чисто городскую профессию – паркет клал в богатых домах и учреждениях, не бог весть какая важная персона, конечно, но жил, говорят, в достатке и своим, оставшимся в селе, помогал. Говорят, что во время войны он попал в плен к немцам и в концлагере погиб. И то ли сами сочинили, то ли со стороны им навязали, но ходит по селу такая байка, будто этот самый дядя в лагере держался молодцом, достойно встретил свою смерть и ничем не уронил себя перед фашистами. Говорят, будто бы раздели человек тридцать догола, загнали в газовую камеру, закрыли железную дверь и тут, говорят, немецкий офицер, руководивший казнью, вспомнил, что дома у него полным ходом идет ремонт и что ему нужен паркетчик. Отворили дверь.

– Есть среди вас паркетчики? – крикнул офицер.

После недолгого молчания голый дядя приблизился к двери.

– Я – паркетчик, – сказал. – Что вам угодно?

– Можешь положить паркет в моем доме?

– А сколько заплатишь? – спросил дядя.

– Ну… – ухмыльнулся офицер. – Пять марок за погонный метр.

– Ну-ка закрой дверь с той стороны, – говорят, гордо ответил дядя. – Я еще до войны втрое больше брал. Закрой – не о чем мне с тобой говорить.

 

***

 

Странно, я не боюсь думать о своей смерти. Но мне невыносимо жутко думать о смерти близких людей.

 

***

 

Я пишу потому, что именно так, а не иначе как-то сложилась моя жизнь. Жизнь моей семьи. Жизнь моего рода. Писательство – от несчастья. Писательство и само-то есть несчастье. Но как порою радостно и приятно это несчастье. Да и что такое человек без несчастья?..

 

***

 

В этом мире есть моя мать, для которой я хочу быть хорошим сыном, но не всегда мне это удается. В этом мире есть моя жена, для которой я хочу быть хорошим мужем, но не всегда мне это удается. В этом мире есть моя дочь, для которой я хочу быть хорошим отцом, но не всегда мне это удается. То есть моя жизнь состоит из моей неспособности любить самых близких людей постоянно и ответственно. Моя жизнь состоит из немочи – и вот сопротивление этой немочи, на мой взгляд, есть писательство.

 

***

 

Книга пишется сама по себе. Никакого старания. Никакой натуги. Она пишется легко и просто, она растет стихийно, как самое обыкновенное дерево, питаясь из опыта твоих мук.

 

***

 

Самое бездарное – сидеть себе сиднем – и ждать: вот, мол, придет вдохновение – и тогда!.. Дудки – самообман – не более того.

Нужно брать карандаш и писать, писать, писать, может, до чего-нибудь и допишешься. Кстати, когда я кругом виноват – пишется хорошо: давно заметил.

 

***

 

Меня никогда не тянет сорвать цветок или цветущую ветку. Мне всегда хочется любоваться красотой со стороны. Мне вообще ничего не хочется присваивать. Мне тяжело и неприятно быть владельцем чего-либо. Да и хлопотное это дело – владеть, будь то вещью, чем-то живым ли. Исключение, может, только книги.

 

***

 

Хоронили В. Н. С. – хорошего, в общем, человека. Народу на кладбище было много. Все шло, как положено, чинно и размеренно. Солидные речи произносили над гробом. Прощались с покойным – все люди близкие: родня, друзья и сослуживцы. Но вот похоронили, установили памятник, оградку, нагрузили могилу венками, цветами, после неспешно расселись по автобусам, тронулись в обратный путь. Проехали метров сто – и я увидел в окно автобуса: сидит молодая красивая женщина над какой-то свежей могилкой, все лицо залито слезами. Я только мельком глянул на нее и отвернулся – так защемило сердце от чужого горя…

 

***

 

Я заметил: в надгробных речах и в речах на поминках редко кто в состоянии быть искренним и горячим. Эти речи, в сущности, мертвы и не нужны. Вообще живой человек вряд ли что-то дельное может сказать об умершем. Настолько они далеки друг от друга и даже враждебны – жизнь и смерть. Но мало кто это сознает, и все говорят, говорят, и все выходит нелепо и мелко. О смерти говорят и думают как о конце, как о прекращении жизни. Так во многих случаях и есть: часто об умершем и не скажешь более – чем: жил и умер. Но изредка случаются и другие люди – и над их гробом можно и нужно произнести слово живое и нужное.

 

***

 

Он бомж. Года три назад жена выгнала из дома. Но он никуда не ушел – все во дворе пропадает. Ночует на цистерне возле котельной – на огромной такой бочке с горячей водой. У него ничего нет, никакого имущества, никаких обязанностей, никаких связей, никаких средств. Суетится целыми днями – для кого-то что-то делает по мелочам, поднести, отнести, и его кормят как-то, бывает, и стаканчик нальют. Он как птица – кажется, так же свободен. Да и ночует ведь на высоте, под открытым небом, что летом, что зимой, настелет тряпья, всякой ветоши, накроется брезентом от дождя или снега, и спит себе, легкая жизнь. Так сам говорит. Но он все же не птица. У него все-таки человечья память, у него все человечье, кроме жилья. Кстати, когда спрашиваешь его, отчего он не ухолит со двора, не пристроится где-нибудь на стороне, он попросту отмахивается, ничего дельного не говоря. Наверное, просто боится окончательно порвать с родным двором, с прошлой жизнью. Тут он для всех – как бы свой, а там где-то – чужой…

– Чего ты не уйдешь отсюда? – спрашиваю в очередной раз. – Неужели не стыдно? У всех на глазах бомжуешь…

– Да ты чё, куда ж я уйду? Тут я за своей слежу. Мне с этой бочки все видать в окно: как она ходит, что делает…

– Ну и чего? Ты с ней не общаешься. Она ж тебя близко к порогу не подпускает. Какой в том прок – видеть ее? Вот она, наверно, приводит хахаля какого – а ты в своей скворечне злобой исходишь…

Смотрит на тебя и криво ухмыляется, и бес его знает, что там у него внутри происходит, и сколько он собирается гнездиться на этой бочке, тоже никто не знает.

 

***

 

С. и Л. были в ресторане, осетрину ели, запивая полусладким шампанским.

– А из чего пили? – спросил я его. – Из фужеров или стаканов?..

– Не знаю, – подумав, ответил он. – Не помню. Кажется… нет, все-таки не помню. А какая разница?

– Да нет, – улыбнулся я, поняв, что он по уши влюблен в Л., – разницы, собственно, никакой…

 

***

 

Лета середина. Мои отбыли на каникулы. Изо дня в день я одиноко томлюсь в жаркой и сиротливо опустевшей квартире. Не работается и даже не читается. Так же одиноко мается Алиса – костляво-худющая кошечка – мыкается из комнаты в кухню и обратно и все, кажется, чего-то или кого-то ищет, не обращая на меня никакого внимания. Она словно обижена, что ее оставили одну со мной, ничего не ест и не пьет. В аквариуме же, точнее, в трехлитровой банке среди водорослей, камушков и улиток живет одна-единственная щегольски яркая рыбка – и мне порою грустно, до боли грустно бывает наблюдать за ней, за ее жутким одиночеством.

 

 

 

 

 

Кругом кричали дрозды

КРУГОМ КРИЧАЛИ ДРОЗДЫ

 

 

Такая тоска сдавила мне душу, что не мог ни писать, ни читать, часами сидел за столом, насильно вымучивал какие-то слова, фразы, прочитывал вслух, но они были не мои, не мои, – я это чувствовал, и рвал, комкал бумагу и швырял в угол комнатенки. Решительно ничего не получалось. Я знал это свое состояние, довольно часто я впадал в такое отчаяние, сходное с бешенством, еще я знал, что нужно отвлечься, денек-другой переждать и все пройдет, не впервой ведь, я успокоюсь и снова начну писать, тоже мучительно, но уже с приятным чувством, уверенно. Я все это понимал, но ничего не мог поделать с собой, не мог отойти от стола, заняться чем-нибудь другим, я упрямо пытался побороть свою тоску. Еще я, лежа на диване, устремив взгляд в пустоту белого потолка, внимал поздней ночной тишине, столь плотной, внятной, что, мнилось, воочию видел эту самую тишину.

Вскоре мысль моя совсем размылась, и я начал думать о ногтях, что растут на больших пальцах моих ног, о безобразных, кривых, толстых, вросших ногтях. Далее я подумал, что такие же почти ногти – только еще грубее, безобразнее – были у одной из моих бабушек. И ей так же, как и мне всякий раз – было больно стричь их. Я помню, с какими муками моя бабушка стригла ногти – и это почему-то важно для меня – то, что я это помню.

Мои бабушки давно умерли, но обе – как живые – пред моими глазами. У меня отменная зрительная память. Да и слуховая не подводит – до тончайших оттенков слышу голоса тех же бабушек. Моя мать иногда диву дается, какие незначительные мелочи из той далекой жизни вспоминаю. Но вот семью родной сестры, более десяти лет живущей в каких-то ста километрах от меня, никак не мог написать…

 

***

 

Завьяловка – не город, конечно, но и не деревня в привычном смысле слова. Дома все казенные, коттеджами называют. Со всеми городскими удобствами, точнее, подворья у всех – деревенские, со скотьим загоном, с коровами, свиньями, птицами, с огородами, а в домах – газ, паровое отопление, ванная с душем, туалет. Войдешь внутрь – город, выйдешь на двор – деревня.

В полукилометре от деревни пролегает одноколейная линия железной дороги. По ней дважды в день, в полдень и под вечер, туда и обратно, ходит поезд из трех вагонов. Что и говорить, хорошие места, но они долго и трудно привыкали.

Всем им поначалу было страшно от малолюдья и тишины. Слишком покойно текла жизнь. Особенно зимой, когда все занесено снегом. Выйдешь из дома – кругом мертвая тишина. Ни единого звука или движения. Более пятидесяти домов без признаков жизни. Раньше, когда не было в деревне газа, хоть дымок вился над крышами. Теперь и этого не стало.

 

 

Он высок, худ донельзя, кожа да кости, более ничего. Шея тонкая, длинная, по горлу катается крупный кадык. Заставляют работать с утра до вечера по хозяйству, а по ночам сторожит машинотракторную мастерскую. И трудно, конечно, ему от такой беспросветной жизни, и ворчит он целыми днями, и матерится, и часто грозится, что повесится – одним махом отделается от всего и от всех. Но сын с улыбкой возражает:

Не получится, пап. Слишком уж ты легок. Так и будешь болтаться на веревке, слегка задыхаясь, пока мать не вынет из петли…

Раньше, там, в старой жизни, за тысячи километров отсюда, он работал на железной дороге, сутки работал, трое отдыхал. Не отдыхал, конечно, какой уж там отдых, когда в частном доме живешь, всегда найдется, что делать, только не ленись. Но он больше к железкам имел тягу, как всякий городской житель, молотком, отверткой орудовал. А тут сразу такое навалилось – хоть вой!..

Поначалу он понятия не имел, как подступиться к той же корове, поросенку или лошади, не знал, что лошадь лягается, значит, подступайся спереди, а корова бодается, значит, подойди сзади. Тогда все в сельской жизни казалось ему чуждым, враждебным даже, и он часто срывался, схватывался с женой, обвинял ее во всем, точно она из прихоти, из какой-то бабьей блажи, заставила его оставить налаженную городскую жизнь – и рыться здесь в навозе…

 

 

Тебе легче было – ты беженка, – говорила ей соседка и землячка по прошлой жизни. – Тебе тут и пособие дали, и подъемные, и сочувствие какое-никакое оказали. А я переселенка. Вроде добровольно переселилась сюда. На меня – ноль внимания.

Зато ты среди своего народа, – возражала она. – Считай, к себе домой вернулась.

Или в другой раз с той же соседкой-землячкой происходил такой же пустячный диалог.

Ты-то ладно. Ты нерусская, ты просто русскоязычная. А я-то русская, это моя кровная родина, - а как они меня встретили?..

Тебе что, ты – русская, тебе все дороги здесь открыты. Делай что хочешь…

Соседи, наверное, любили ее, по крайней мере, уважали, ибо она никому не отказывала, давала в долг, невзирая на лица, исключая, конечно, совсем уж оголтелых пропойц. Их она жестко и крикливо гнала со двора, как те ни клялись и божились, ластились к ней как могли. Пропойц она презирала, не считая за людей…

 

Вот и все, пожалуй, что сумел записать к рассказу о семье сестры. А дальше пошли разрозненные и весьма привычные, излюбленные мною за последние годы миниатюры-затравки.

 

***

 

Маришка быстроходное речное суденышко «Метеор» назвала «Мимолетом». Я спросил:

– А почему «Мимолет»-то?

– А когда мы с пляжа шли по мосту, – стала объяснять девочка, – он так быстро пролетел под мостом…

Как хорошо!..

 

***

 

Дочь во втором классе. Я все еще провожаю ее в школу. Но последнее время за квартал до школы она говорит:

– Пап, дальше я одна пойду. Пусть все видят, что я одна хожу в школу. Лад, пап?..

Я соглашаюсь. Отдаю ей пакет со сменной обувью. Целую в прохладную родную щечку – и она уходит. Вся такая трогательно хрупкая. С огромным ранцем за спиной. С пакетом в руке. Стою и смотрю ей вослед – и так жалко ее становится, так жалко, точно расстаемся на всю жизнь. Отчего так – не пойму.

 

***

 

Отрицать минувшее, как делают нынче многие, помимо всего, еще и подло. Ругая свое прошлое, не находя там ничего хорошего, по сути дела, ты отрекаешься от своих предков, как делают подчас иные легковесные мужчины: женившись, лепятся к тестю и теще, напрочь забыв о кровных своих родителях. Что может быть отвратительнее?..

 

***

 

Он гуманитарий. Он доктор наук. Он что-то там такое читает студентам. Но вот в теплой и интеллигентной компании его попросили:

– Александр Васильевич, скажи ты тоже тост, пожалуйста.

Он встал с бокалом в руке. Недолго постоял в задумчивости, потеребил свободной рукой красивую бородку, поправил очки и на полном серьезе произнес:

– Выпьем за мир во всем мире.

И у всех присутствующих лица вытянулись в крайнем изумлении.

 

***

 

Как-то приехал на родину. Перед тем несколько лет не ездил. В село попал где-то около десяти вечера. Ступил к брату во двор, подал голос – никто не откликнулся. Поднялся наверх, на второй этаж – всюду горел свет, на веранде, в комнатах, и двери не заперты, но никого в доме. Зашел в так называемую столовую комнату. Тепло. Железная печка тихонько, уютно потрескивала. На подоконнике – сковородка с жареной свининой. Мясо еще не остыло. Тут же графин с красным вином. Выпил стакан – закусил свининкой, круто соленой, перченой. Закурил и стал ждать, когда придут мои, и о чем только не передумал, пока ждал, считай, вся моя нескладная жизнь прошла перед глазами.

 

***

 

Как и многие из своего поколения, он до сих пор уверен, что работяга, рабочий человек – нечто незаменимое, неотъемлемое для жизни на земле. У него извечное присловье: была б шея – хомут всегда найдется, то есть на работу-то его всегда и всюду возьмут. Говоря это, он звучно хлопает ладонью себя по загривку. Но уже больше года ходит в поисках пресловутого хомута – износил, наверное, не одну пару подметок – а что-то не видно, чтобы кто-то посягал на его шею. Однако он не унывает, все хорохорится – бравадой заглушает тоску и растерянность – успокаивает себя тем же: была б шея – хомут всегда найдется…

 

***

 

Мы были едва знакомы. Учились в одном корпусе на соседних факультетах. Симпатичный, тихий, с аккуратной светлой бородкой. Женился на втором курсе. Жена тоже была тиха, худощава, бледна, с мягкими темными волосами. Вся нежная и улыбчивая. Как-то он говорит мне эдак доверчиво и просто:

– Приходи ко мне в субботу – и подружку приводи. Я видел одну с тобой на той неделе. Классная телка. Такая высокая, грудастая. С ней приходи – махнемся: она со мной будет, а ты – с моей.

– С какой – твоей? – спрашиваю удивленно. – С женой, что ли?..

– Ну! А что – не нравится она тебе? Не думай – она ласковая. Такое вытворяет в постели – закачаешься.

Я ничего не ответил – не смог. Я отвернулся и с каким-то отвращением отошел от него, как от какой-то пакости.

 

***

 

У тебя в этой жизни ощущение временщика. Вроде ощущения квартиранта. Ты не чувствуешь себя надежно нигде и никогда. И тебе иногда хочется кричать окружающим и себе, себе, пожалуй, громче: эй, вы, люди, не грызите друг друга, мы ведь временщики в этой жизни, мы как бы соседи в гостиничном номере, и скоро, очень скоро расстанемся и больше никогда, никогда не свидимся.

Боже, как мы этого не понимаем! Так мало отпущено времени – и так бездарно тратим себя! Как раздумаешься: ужас! ужас – больше ничего наше общежитие, наше временное соседство на земле.

 

***

 

Ей всего десять лет. Она считается хорошей девочкой. Она помогает своей матери по хозяйству. Она не совершает опрометчивых проступков. Она вся домашняя, разумная и предсказуемая. Но я слышал, как она сказала своей семидесятилетней бабушке:

Ну-ка, заткнись!..

И для меня ее не стало.

 

***

 

Шел как-то по улице: вдруг – бух! – человек вывалился, прыгнул – точно не определишь, – словом, сверзился с третьего этажа на тротуар, тотчас вскочил на ноги, отряхнулся и ко мне:

– Мужик, дай закурить.

 

***

 

Я знаю писателя, который, бия себя в грудь, кричит и пишет, как он любит свой народ, болеет за будущее отечества, борется с инородцами, но в то же время сам был женат раз шесть или семь, и всех жен бросил, и всех с детьми, с пацанами. Как же так!..

 

***

 

Лет двадцать назад какой-то парень, окончивший к тому времени экономический институт, сказал о Чехове:

– Собаке – собачья смерть! Собакой, сукой был в жизни и сукой подох!..

Помню – я был ошеломлен. Ничего не смог возразить. Тем более уточнить: за что такая ненависть?

До сих пор не пойму – на каком основании он так зло высказался о самом сдержанном, быть может, самом скромном, самом порядочном писателе русской литературы.

 

***

 

Вот я умру, когда-нибудь умрет и жена, и дочка останется одна во всем мире, поскольку у нее ни брата родного, ни сестры. Правда, есть двоюродные всякие, но на них мало надежды. Конечно, вполне может статься, что ей-то не очень худо будет жить без близкой родни, но лично мне думать о грядущей ее одинокости – нестерпимо больно.

 

***

 

Мне непонятно, как это Господь Бог, а точнее сказать, сын Бога, посланец Бога, вроде страдалец, вроде всегда знал, что он пострадает, что его предадут, что он т а к о е перенесет из-за своего народа, но ни единожды в тридцать три-то года не вспоминает, не сожалеет о том, сколько безгрешных младенцев было загублено из-за него, лишилось жизни при его рождении. Откуда же такое лелеяние предстоящих своих страданий и такая глухота, такое беспамятство, такое равнодушие к чужой боли?..

 

 

Впрочем, написал это и, спустя время, стал думать, что я, наверно, не прав. Хотя евангелисты дружно и умалчивают об этом, но Иисус доподлинно знал, сколько безвинных младенцев погибло из-за него, знал и страдал всю свою земную жизнь – и потому, стоя пред Пилатом, вроде бы готовым спасти ему жизнь, никак не защищал себя, никак не оправдывал себя, никак не желал миновать казни, без сомнения, помимо многих причин, чувствуя свою личную вину в умерщвлении тысяч детей. Кстати, возможно, поэтому Он и не улыбался никогда…

 

***

 

Я могу влюбиться просто в тембр женского голоса, даже не видя ее, женщины, не зная о ней ровным счетом ничего, не зная, красива она иль уродлива, умна иль глупа безнадежно. Вообще я чрезвычайно влюбчивый тип. И столь жуткие страдания перенес оттого – вспоминать тошно.

 

***

 

Тридцатый день месяца. Тридцатое число, точнее, число 30 – беременно новым месяцем. Уже на сносях – видите, как округло, выпукло смотрится этот «0»?..

А тридцать первое число – 31 – всегда неверно. Это аномалия. Единица явно лишняя. Случайная.

А 28 или 29 февраля – это выкидыши. Рождение недозрелого плода. Поэтому так мокро и беспокойно, тревожно в марте. Все вроде плавает в слезах и страшном смятении…

 

***

 

Помню: прежде чем начать писать, я окончательно пал – дальше или ниже – некуда. Был даже момент, когда я полностью махнул на себя рукой: не ел, не пил, никуда не выходил и все мне было все равно. К сожалению, очень часто и у многих писание – это попытка вырваться из трясины, куда сам себя загнал. Занятие литературой та же спасительная соломинка.

 

***

 

Если быть честным, если вглядеться в жизнь без заданности, без опыта литературы, то нет никакого детства, юности, молодости, зрелости, то есть я хочу сказать, что не стоит и вряд ли целесообразно рассматривать и тем паче записывать жизнь от рождения к старости. Жизнь – это не прямая. Не последовательная цепь событий. Она – скорее вращение вокруг своей врожденной сути. А движение от рождения к смерти – это внешнее, мнимое, это ничего не значит, во всяком случае, это слишком очевидно и банально – и для художника не годится.

 

***

 

Провожаю дочку в школу. Шагаем себе рука об руку по улице и дочка, как всегда, без устали о чем-то говорит.

– Пап, ну ты понял? – дергает она мою руку. – Ты понял, пап?

– Что?..

– Да кошка у них, говорю, сиамская.

– И у нас сиамская.

– Нет, у нас наполовину сиамская, как я, например, наполовину – удинка, наполовину – русская. А у них кошка чистая сиамская, как ты. Ты же чистый удин, да, пап, правда, пап?..

– Правда. Да, конечно, правда.

 

***

 

Мой паспорт истрепан донельзя – и вот милиционер спрашивает:

– Чего это он так измызган у тебя?

– А ты поноси его днем и ночью при себе – и я погляжу, какой он у тебя станет. Ведь из-за вас без документа в кармане шагу не ступишь по городу.

– Не из-за нас, землячок, – поправил он меня. – А потому, что ты нерусский – вот в чем твоя проблема.

 

***

 

Диву даюсь, как я вынес все невзгоды последних лет. Как и откуда взялась такая выдержка, что не сошел с ума, не повесился или не убил кого ненароком. Либо меня не убили. Как раздумаюсь, ясно вижу и понимаю, что все это могло случиться, но какая-то сила сберегла меня, сохранила, точно и вправду есть предписание судьбы или что-то в этом роде. Иначе – как я остался живым и… едва не обмолвился – невредимым: осталось-то от меня всего чуть-чуть. Пока еще как-то дышу – и что-то такое, бывает, записываю.

 

***

 

Такая влажность на моей малой родине – и нет комаров. Хорошо-то как!..

 

***

 

То ли это проклятье, то ли счастье, но ни дня, ни часа, кажется, я не прожил, чтобы не вспомнить малую родину. А ведь тридцать лет назад я уехал из родного села. Иногда мнится: если б не было во мне этой любви к своим истокам, кто знает, может совсем по-другому писал бы – и пришелся бы гораздо больше ко двору. А вообще-то – разве стал бы я писать без этой всепоглощающей любви?..

 

***

 

Твое писание – это медленное приближение к истинной своей сути – постепенное узнавание самого себя.

Тебе неважно – кем ты стал. Тебе важно – каким ты стал. Как и чем живешь постоянно. Чем наполнена каждая твоя минута.

Тебе 47 лет. И ты такой – какой есть. Другим не станешь. Надо жить и писать. И все.

 

***

 

Как приятно, когда почтенный старик, аккуратный, чистенький, при ясном уме, зимним днем сидит в теплой комнате за столом и ест сочную грушу, состругивая с нее кожуру перочинным ножичком.

 

***

 

Человек, не утративший родины, вряд ли может любить ее так, как любит утративший. Теперь я это знаю наверняка.

 

***

 

Года три назад ее муж покончил собой. Застрелился. Теперь она вечно грустит за столом. Только изредка слегка улыбнется чьей-нибудь удачной шутке. Все как бы напряженно думает об одном и том же. А случается – вовсе оставляет застолье, уходит в другую комнату и, горестно поникнув, сидит в одиночестве. Я как-то поинтересовался:

– Чего это все грустите-то? Пора и забыться – отойти малость.

– Да ведь за стенкой, – вырвалось у нее с трещинкой в тоне, – совсем, считай, под боком стряслось, как забыться-то?..

Я учтиво помолчал.

– Он не себя убил, – сказала она в сердцах. – Не себя. А меня с детьми. Ему что – он одним махом отделался. А нам теперь до гроба, до последнего вздоха, жить с этим грузом.

 

***

 

Проснулся в четыре утра. Голова разламывается. Жутко тошнит. Сижу и не знаю, куда себя деть. Попил чашку чаю – стало еще хуже. Оделся и вышел из дома. А на улице – хорошо: градусов 7-8 морозца, снежком сыплет. Дошел до ближайшего ларька. Разбудил продавца, спавшего на раскладушке под-за прилавком, попросил откупорить бутылочку пива. Ларечник – армянин, сонный, медлительный, шумно, с подвывом, зевал, прихлопывая рот ладонью. А я пил пиво и отходил помаленьку, перебрасываясь с ним куцыми фразами о том о сем. О нынешней многотрудной жизни. Он – в ларьке, я – снаружи. А снежок, мелкий, крупитчатый, сыпал и сыпал себе с легким шорохом. А так – тихо кругом и покойно, проживший маетный день город спал еще тяжким сном. Мне становилось все лучше и лучше, и я вспоминал, жест за жестом, картинка за картинкой восстанавливал, где и с кем накануне выпивал, о чем говорили и долго ли сидели и как я добрался до дома – все как обычно. А ларечник, не переставая, зевал и жаловался скучным голосом:

– Э-э, земляк, сейчас армяне, как перелетные птицы: сегодня здесь, завтра там – и все из-за тяжелой жизни. Разве так можно?..

 

***

 

На моей малой родине все речки с черной водой. Небо не отражается в них. Все они текут в сплошной тени деревьев.

 

***

 

Все сетуем: отчего в политике одни глупцы, жестокие, недалекие? В том-то и дело, что, если человек годами читал книги и думал о них, о книгах, и о себе думал, и о жизни вообще – неужто он в политику пойдет? Да его туда и не пустят. Он там не ко двору. Потому прут туда пустые, вздорные, никчемные. Прут себялюбцы, властолюбцы, пустобрехи. Так было во все времена и у всех народов.

 

***

 

Главная тема литературы – проблема человеческого сердца. Все остальное может образоваться само по себе, если человек разберется в себе, в своем сердце, в своей душе.

Вообще для художника важнейшая задача сегодняшнего дня – в самых отъявленных современных типах нащупать их сердце. Оно все-таки есть у них, только сокрыто под ложными, преходящими наслоениями.

Да и писать нужно, нещадно расходуя свое сердце, тогда, может, что дельное и выйдет, а так – все пустая жвачка.

 

***

 

Тогда ты был молод. Ты с азартом говорил о форме рассказа:

– Орел летит-парит над землей, и все видит внизу, все подробности, мелочи, движения, и мы его, орла, снизу видим, так вот рассказ должен длиться столько, сколько орел находится в поле нашего зрения. Как он исчезает, как перестаем видеть его, рассказ тотчас обрывается. А орел парит себе дальше, по-прежнему все видит-примечает, и его видят, но видят уже другие люди – словом, жизнь продолжается, и рассказ продолжается в душах читателей. Такой вот открытый конец должен быть: с пареньем, с ясной далью…

 

***

 

Как хочется дожить до старости. Как хочется быть старым, мудрым и довольствоваться лишь тем, что ты еще есть.

 

***

 

Он хорош и лицом, и сложеньем, и речами, и поступками. Вроде ни к чему не придерешься: все ладное, мягкое, привлекательное. Но в повадках что-то настораживает. Что-то глубинное, корневое, очень важное. Непросто определить – что именно. Однако довериться до конца тоже не можешь: какая-то закавыка в нем все же таится. Я долго и безуспешно думал: не может быть, чтобы какая-нибудь черточка во внешности не выдавала сокрытое глубоко внутри. Лишь недавно заметил: пальцы его рук толстые и короткие, точно обрубленные. Совершенно несообразные с его обличием.

 

***

 

– Отчего ты порою так легковесен, безогляден, доверчив и простоват, как мальчишка?

– Оттого, наверное, что в этой жизни и без меня уйма дутых и важных ослов.

 

***

 

Последнее время из жизни совсем исчезла улыбка. Шагая по улицам города, заглядываю в лица людей – всяких: молодых, старых, женщин, мужчин – и не замечаю улыбки. Ни единой. Не то что бы все были злы. Вовсе нет. Но лица всех как-то замкнуты и тяжелы. Тяжки. Ежедневная забота о куске хлеба вконец раздавила людские души.

Есть, конечно, и улыбчивые люди, веселые, беспечные. Но они по улицам не ходят. Они ездят в своих роскошных автомобилях. Сидят в своих особняках. Они далеки от нужд и тревог обычных горожан.

 

***

 

За окном на сухом тополином суку сидит ворон, вертит головкой. Странно думать, что он живет сотни лет, что он так же сидел, когда родился мой отец, дед, может и прадед, которых давно уже нет на свете, и еще страннее думать, что так же будет сидеть, если ничего чрезвычайного с ним не случится, когда не станет и меня. Будет сидеть и вертеть головкой.

 

***

 

В принципе, ты свободен в жизни от всего и от всех. Не свободен лишь от себя. От своей внутренней стихии.

Ты не умеешь притворяться – и все твое поведение – продолжение твоего душевного состояния. Ничего привнесенного. Выстроенного. Одно естество. Иногда это так гадко!..

Правда, случается, нашкодишь как следует – и тяжкое чувство вины пред близкими выносит тебя на нормальный уровень общения.

 

***

 

Какие муки терпишь прежде чем заглянуть в давно знакомую редакцию или в гости к кому-либо из приятелей. С детства такой – робкий и мнительный. Но природа твоей робости не прирожденна. Ты робок – ибо у тебя было несчастливое детство. Ну, а мнителен, наверное, потому, что, став взрослым, никогда не жил среди своих сородичей – удинов.

 

***

 

Как приятно почти каждый день узнавать что-то новое о себе. Какое это увлекательное занятие – познавать себя, понять, скажем, что ты не гордый, не злой, не особо умный, но всего лишь пылкий.

Между тем художнику иногда нужно чувствовать себя гордым. Очень гордым и независимым. Без этого невозможно сделать что-либо путное. Хотя нынче всячески затаптывают в человеке его гордость. У нас в стране вообще гордость считается преступным чувством.

 

***

 

Просто пиши из себя, из глубины, ничего не сочиняя, не выдумывая. Даже не наблюдая жизнь. В тебе уже вдоволь всего – и хорошего, и плохого: слушай себя – и пиши.

 

***

 

Проза по возможности должна быть пылкой. Каждое слово, каждая фраза, каждый абзац должен носить в себе пыл и страстность рассказчика.

 

***

 

Иной писатель извергает словеса, как шелковичный червячок свои нити-паутины, бесконечным потоком извергает словеса, словеса – и опутывает, обволакивает ими себя, может, сам того не замечая, обволакивает, обволакивает, окончательно свив вокруг своей сущности кокон, и мертвяком, мертвой личинкой исчезает в нем. Но очень важно, даже в этом случае важно, чтобы из кокона вылупилась бабочка. Иначе – без бабочки – нет искусства.

 

***

 

Я не люблю Одессы, не побывав в Одессе, и лишь потому, что всякие эстрадные артисты, юмористы и прочие бездари, выходцы из Одессы, так испоганили этот – очевидно прекрасный – город своим тупым трепачеством. Что интересно: они вроде хвалят и кичатся Одессой, но ни один из них не живет в любимом городе. Все они обретаются там, где сытно, где есть кому лизать зад, где привечают шутов.

 

***

 

Я сегодня подумал, что лучше уж пусть придут к власти коммунисты, потому как мне хочется, чтобы моя дочь жила надежно, хоть и не совсем свободно, может быть, но тихо и спокойно, достойно жила. К примеру, если моя дочь и не сможет опубликовать свои стихи, то она сможет писать их и читать друзьям на кухне. Это гораздо лучше – как я стал понимать последние времена…

 

***

 

Это еще то семейство: с детства помню, как их бабка, разливая внукам молоко, кружки внучек разбавляла с водой – дескать, все равно они, девчонки, не наши, вырастут, замуж выскочат.

 

***

 

Он женился на чужом черновике, то есть она уже была замужем – и ее первое замужество, как черновик жизни. Правда, он тоже был черновиком…

 

***

 

Двухлетняя девочка открывает случайно подвернувшуюся книгу на форзаце и, ткнув пухлым пальчиком в чистый лист бумаги, говорит:

– Ночь. – Чуть помолчав, уверенно и четко повторяет. – Это ночь.

– Почему ночь? – возражаешь ты. – Это же белый лист бумаги.

– Ночь! – упрямится она, капризно выпятив губки. – Это ночь.

И, старательно перевернув страницу и водя пальчиком по крупному шрифту титульного листа:

– Бук-ки.

Еще перелистывает, видит портрет автора:

– Дядя.

Потом, перелистывая дальше, над каждой страницей произносит:

– Бук-ки… Бук-ки… Бук-ки…

Так, перебрав довольно много, натыкается:

– Кайтинка.

Наконец, захлопнув книгу, снова отворачивает обложку, вернувшись к форзацу:

– Это ночь.

И долго, пытливо смотрит тебе в глаза, и ты с удивлением начинаешь понимать, что чистый лист бумаги, не заселенный ни буковками, ни картинками, она попросту считает лишенной всяческой жизни, ночью, мраком, невзирая на очевидную белизну листа.

 

***

 

Я жил в коммуналке. Моя соседка – женщина почтенного возраста – работала на какой-то футлярной фабрике, что-то там делала, видимо, что-то необременительное, легкое, поскольку домой возвращалась неизменно в хорошем расположении духа, без тени усталости на круглом мясистом лице. Жила она одна, любила вкусно и помногу есть, потому часами пропадала на кухне, стряпая и вполголоса напевая. Одевалась довольно богато и броско для своих лет, со своеобразным шиком, подкрашивала губы в ярко-алый цвет; вечерами смотрела телевизор; по выходным долго спала, потом, осоловелая, медлительная, прибиралась в квартире или ходила в гости. Иногда из-за какой-то мелочи, точно со скуки, схватывалась с соседями по двору, ругалась, постепенно входя в раж, чрезмерно распаляя себя, багровея лицом, почти мужским басом выкрикивала проклятья. А так, в покойном обиходе, казалась добродушной, говорила тихо, степенно, правда, речь ее не всегда была грамотной. Скажем, постучишься к ней, она откроет дверь и с улыбчивым оживленьем воскликнет:

– Ой, извини, я не могу пригласить тебя в комнату, там у меня такой хавос, такой хавос.

Либо, рассуждая о каком-то предстоящем торжестве, сокрушалась:

– Праздник на носу, розов бы надо купить, а деньгов нет. Зарплату задерживают.

 

Жила она одна, но была вовсе не одинока. К ней ходил мужчина. Он появлялся ежедневно, хотя и ненадолго, на час или полтора, не больше. Он был женат, имел взрослых детей и внуков, а к ней ходил, стало быть, как к зазнобе, к полюбовнице. И это казалось странным, потому что выглядел он глубоким стариком. Когда-то, наверно, он был хорош, высокий, стройный, со светлыми глазами. Теперь же весь как-то отяжелел, щеки обвисли, и ходил он не совсем уверенной, слегка шаркающей походкой. Он отличался удивительной молчаливостью, я никогда не слышал его голоса. Безмолвный и хмурый, бывало, едва кивнет, проходя мимо, и только. Но она, без сомнения, любила его.

– Давеча мой Витюня приходил, – с нежностью в тоне говорила она. – Две бутылки пива принес. Холодненького.

О нем она рассказывала часто, и было видно, что ей хочется, чтобы я не просто слушал, но и расспрашивал. И я шел ей навстречу, о чем-то любопытствовал, что-то свое вставлял, подживляя беседу. Как-то даже, улучив вполне подобающее, задушевное ее настроение, поинтересовался:

– Неужели отношения меж вами… как бы сказать… это самое… во всем полноценные?..

Она не сразу поняла, после, сообразив, рассмеялась, засмущалась, алея тугими скулами.

– Раз в неделю бывает, – призналась. – А мне больше и не надо.

Он жил неподалеку и, разумеется, жена его обо всем знала. И через месяц, другой приходила окна бить. Окна, конечно, не била, высоко находились окна, на третьем этаже жили. Но она, не по годам легконогая, шустрая и сварливая, вслед за мужем врывалась в квартиру, закатывала шумный, грязный скандал, уводила его. Кстати, и в этом случае он не издавал ни звука. Но на неделю исчезал, не приходил. А соседка моя томилась, ходила грустная, даже злая, крепко поджав губы. Затем он появлялся вновь.

 

Иногда, чаще всего в дни разлуки, она громко, в голос, тем же мужским басом рыдала. Рыдала и причитала, жалуясь на сына. Да, у нее был взрослый, женатый сын, но к матери он заходил крайне редко, по большим праздникам и, как правило, один, без жены и ребенка. Всякий раз, чуток подвыпив, они начинали ссориться, ругались, исходя во взаимных обвинениях и оскорблениях. Было ясно: он не любил и не уважал мать свою, и, как я понял впоследствии, имел на то вполне понятные основания. Оказывается, мать трехлетним мальцом швырнула его бабушке и, выйдя замуж, уехала в другой город. К сыну приезжала только в отпуск, недели на две, и он не видел от матери ни особых забот, ни ласки. К тому же, спустя долгое время, обнаружилось, что замужество ее было фикцией, то есть она попросту сожительствовала, не расписавшись, без штампа в паспорте. А самое, пожалуй, досадное: сожитель ее вскоре после того, как они сошлись, захворал и хворал долго, годами, и что для нее обиднее всего, умирая, завещал дом и все имущество племянникам. Обманутая, можно сказать, поруганная, она осталась одна в чужом городе, да без крыши над головой, считай, что на улице. Тяжко ей было, скверно, что и говорить, однако деваться было некуда, она вернулась к сыну. Но тот, к тому времени отслуживший армию, напрочь отказался от нее, точнее, быстро разменял бабушкину квартиру и разъехался с матерью. Все это я узнал от нее же, в трудные, мрачные минуты заманивала меня на кухню и делилась, тылом пухлой ладони смахивая горестные слезы, жаловалась на сына, на гордую сноху, на судьбу свою нескладную, на проклятого мужика – она его так и называла: мужик, за которым ходила, кормила, обстирывала, ухаживала, не щадя сил и молодости, целых двадцать лет и так он уважил ее, так отблагодарил!..

 

Правда, сетовала, кручинилась она редко, давно смирившись. Она жила, как могла. Жила, с каких-то пор ревностно заботясь о своем здоровье: неизвестно с чего возомнив, что у нее больное сердце, сильно беспокоилась, бегала по врачам. Даже случались кризисные, тяжелые дни, она с утра стонала, шумно вздыхала, охала, ахала, хватаясь то за голову, то за грудь, и просила меня вызвать врача. Я звонил в поликлинику, приходил участковый врач, осматривал ее, выслушивал жалобы, мерил давление, говорил успокоительные слова и выписывал какие-то таблетки. Она их принимала, и ей легчало. Но проходило несколько дней – и все повторялось: она не выходила на работу, металась по квартире, паникуя, боясь, что не доживет до вечера, умрет, и опять же требовала врача. Так шли недели, месяцы. Шла жизнь. Но однажды женщина-врач, выйдя из ее комнаты, подошла ко мне и резко, зло отчитала меня, предупредив:

– Больше не звоните в поликлинику! Если станет совсем худо – вызывайте скорую. А нам не звоните.

– Почему? – удивился я. – Ведь у нее сердце…

– Никакое не сердце! – жестко возразила она. – Климакс у ней, молодой человек, климакс, и нечего людей дергать!..

 

Скоро я съехал из коммуналки, сменил квартиру. И года три не видел своей соседки. Потом случайно встретил ее в городе, и узнал, что она уже на пенсии, что сын вовсе отвернулся от нее, перестал навещать, а что самое неожиданное – она вышла замуж.

– За кого? – изумился я. – Когда?

– За Витюню – за кого же еще?

– Но у него была семья.

– А он развелся со своей, и мы поженились.

Признаться, я был ошарашен. Я спросил:

– То есть как развелся? Официально, что ль?

– Конечно. Развелся официально, и женились официально. Расписались. Даже гостёв созвали, свадьбу сыграли.

Она хохотнула. Она была возбуждена. Скулы ее пылали, глаза искрились…

 

***

 

Часто у себя на родине замечал, как молодая женщина, только что вышедшая замуж, прибираясь по дому, накрывая на стол, словом, хлопоча по хозяйству, таит в себе несказанную радость. По обычаю, по воспитанию она не может открыто выказать свои чувства. Но все равно видно, как распирает ее счастье, как она ждет, чтобы быстрее прошел день, и вечер, к черту долгий южный вечер с ужином, с всякими застольными разговорами, с телевизором, она торопит, подгоняет время, она ждет ночи, ей не терпится оказаться в объятиях возлюбленного!..

 

***

 

В русской среде, будь то в городе или в деревне, обычно люди сами ладят свою жизнь. Человек рождается, и в лучшем случае у него есть семья, в которой он родился, и только: дальше – почти полная свобода, выбирай себе какой угодно путь – и дерзай. Никто тебе не мешает. Все в твоих руках. А на моей малой родине человек приходит в готовый мир, а семья, в которой он родился, всего лишь часть этого мира – готового во всех смыслах. Люди приходят и уходят. А мир – он неизменен. Он давно устоялся. Всегда был таким, и до тебя, и после тебя будет таким же. Никто в этом не сомневается. Никто даже не думает об этом. Ведь от тебя, от одного, ничего не зависит. Этот мир может обойтись без тебя. А ты без него не можешь. Вот откуда крепость всех уз.

 

***

 

Обычно русский мужик, чтобы у него сложилась ладная семья, должен примерно две трети, если не больше, истинной своей сути подчинить женщине. Жене.

А на моей малой родине совсем наоборот: для той же цели обычно женщина примерно две трети, если не больше, своей врожденной сути подчиняет мужчине.

 

***

 

Ты приезжал на родину и, подъезжая к селу, видел родные, с детства знакомые места, слышал родную речь, почти физически ощущая, что все это твое, кровное, но то же самое ты испытывал, когда возвращался обратно в город, с таким же чувством видел и слышал все русское.

 

***

 

Русский человек более терпимо относится к выпавшим из нормы. Скажем, к тем же пропойцам. Кавказец презирает такового, в лучшем случае, снисходительно жалеет, как больного, как сумасшедшего.

 

***

 

Часто я попросту забываю, что я и кто я. Откуда родом. Так несет теченье жизни – что оглянуться некогда. Даже чуть было не спился несколько лет назад. А ведь выходцы из винодельческих народов, говорят, обычно не спиваются. Да и не спился я, конечно, по этой же причине.

 

***

 

Как-то на родине навестил своего школьного учителя – и он угостил меня семью сортами домашнего вина, кроме двух сортов водки. И все из своего сада. Вообще мои сельчане испокон веку жили усадьбой и садом.

 

***

 

Водку у нас пьют только для затравки, для аппетиту – в самом начале застолья – с холодными закусками. После на вино налегают. Вино непременный атрибут удинского стола, однако строгий ритуал в употребленье не допускает пьянства.

 

***

 

Я веду себя неверно: говорю то, что думаю, поступаю так, как считаю нужным, но ведь все это не принято. Я должен играть. Вести себя как на сцене. Боже, как же до сих пор я этого не знал!..

Где это видано, чтобы так дико, так безоглядно, так, невзирая на чины и возможные последствия, высказывали всем без разбора правду в глаза, подчас забывая, что не всякому она нужна: заблудших овечек в жизни мало. Люди состоялись и устоялись – зачем им еще какая-то правда?..

 

***

 

Считается: с самим собой разговаривают глубоко одинокие люди. Что удивительно, чаще всего это происходит в городе – в этом человеческом муравейнике.

 

***

 

Он говорит: жена его в открытую ненавидит меня. Я бы сказал, скорее всего, и скажу, когда выпадет случай.

– Милая моя, – скажу я ей, – ненависть такое же сильное чувство, как и любовь. Поэтому я в ответ не могу тебя ненавидеть. Ненависти тоже следует быть достойной. Заслужить нужно.

 

***

 

То был сон – странный сон: вековечное течение времени вдруг застопорило, и самая крайняя минута, такая округлая, плотная – ты это ясно, отчетливо видел – прямо на глазах стала набухать, набухала, набухала и, разрываемая изнутри живой энергией, наконец разлетелась в клочья.

Ты проснулся, сел за стол и написал не менее странный пассаж: «Когда мое личное время, с того момента, как я появился на свет, даже раньше, когда мои родители только мечтали обо мне, о своем первенце, даже того раньше, когда мои деды и бабки затевали своих детей, а может и того раньше, словом, если мое личное время, то есть время, отпущенное мне, вобрало в себя все хорошее и плохое от самого начала, от недосягаемых истоков до сегодняшнего дня, и если я ничего или почти ничего не забыл, не утратил, не распылил в суете, если я не беспамятен, то никакой текучести времени не существует, значит, оно, время, сжалось, замерло, затвердело во мне, в моей истинной, внутренней сути, а внешний шелест минут, часов, дней, недель, месяцев, лет для меня не важен, не решающ – главное, я сохранил в себе свое личное, родовое, единственное и… надеюсь, бесконечное время, – дочь заглядывает через мое плечо на испещренную страничку».

В другой раз тоже то ли сон был, то ли игра больного воображения: ты видел, как время смеялось. Да, сперва оно улыбалось. Потом стало смеяться. Хохотать. И хохот этот был оскорбителен.

 

***

 

Раньше ты любил гулять в одиночестве по городу. Любил так же ездить на пляж в одиночестве. Приезжая в родное село на побывку, тоже почти каждое утро и каждый вечер одиноко бродил с ружьецом за плечом по полям, по лесам. Тебя всегда тянуло к одиночеству. Тебе уютно как-то чувствовать себя одиноким. Хотя во всякую минуту ты должен быть уверен, что где-то там любят тебя. Ценят тебя. Ждут от тебя. Иначе – вся каждодневная жизнь становится бесцветной и пресной. Пустой и никчемной.

 

***

 

Всей своей жизнью, всеми своими муками, ты не достиг любви и признания у самых близких людей – у матери и брата. Что уж тут думать о других?..

 

***

 

Да, да, не известности, не славы я хотел бы. А обычной человеческой любви и понимания. А известность, слава – не для меня. О таком я никогда и не думал. Я равнодушен к внешней стороне жизни.

 

***

 

Может показаться, что во мне совершенно нет честолюбия, что я никому и ничему не завидую. Но это не так. Просто я малость разобрался в себе и убедился, что все преходящее, мнимое, сиюминутный успех, удача, все то, что двигает многими, меня почти не задевает. Из меня постепенно уходит все мелкое.

 

***

 

У каждого мужчины в свое время была своя Ева – первая женщина, так же, как у каждой женщины – свой Адам. До них не было ничего и никого, вообще ни одной пары, ни одного соития на земле – настолько все волнующе, трепетно и первородно бывает.

 

***

 

По всем каналам телевидения молодые девчонки запросто рассказывают о самом интимном – о преимуществах той или иной прокладки для своих периодических недомоганий. Даже не верится, что они являются соотечественницами поэта, создавшего незабвенный девичий сон в своем романе: Татьяна в зимнем лесу, ночью, совсем одна, убегая от настигающего ее медведя, стесняется чуть приподнять долгополое платье и побежать шибче.

И даже трепетной рукой

Одежды край поднять стыдится

 

Спрашивается: кого она так стыдится-то в пустынном лесу, когда кругом ни живой души, только косматый зверь дышит в затылок?..

 

***

 

Иногда мне стыдно жить в этом мире. Мне стыдно чувствовать себя современником некоторых моих знакомых и близких, иногда даже стыдно чувствовать себя современником самого себя – ибо я умнее, конечно, гораздо лучше, чем я при определенных обстоятельствах веду себя на людях. Мне еще бывает стыдно за себя и за людей, за свои и чужие поступки, значит, я пока не умертвил в себе все чистое и дорогое. Я все еще живой и верю: стыдливость может спасти человека.

Что и говорить, много потерь за последние десять-пятнадцать лет. Но самая важная потеря – утрата стыдливости. Нынче почти никому ни за что не стыдно.

 

***

 

Я гостил на малой родине. Стоял один из последних погожих осенних дней. Медленно приближались вечерние сумерки. Просторно и тихо было кругом. Я и двое моих приятелей, тоже живущих вдали от родимого края, сидели на теплой мягкой отаве посреди огромного луга и трепались о женщинах. Скоро мне стало скучно и досадно. Совсем недавно я пережил отчаянный разрыв с любимой и всякий легковесный разговор о женщинах меня раздражал. Я встал, взял ружье и пошел себе бродить в одиночестве. Прошелся вдоль глубокого оврага, заросшего кустарниками, вспугнул одинокого фазана, как всегда, он залопотал крыльями неожиданно и за густыми зарослями я не успел выстрелить. Потом по еле приметной тропке спустился в овраг, взобрался на другую сторону оврага, вдоль которого тянулась пыльная проселочная дорога.

Я очень осторожно выглянул из-за кустов, словно предчувствуя явную удачу, выглянул и увидел крупного, матерого, с желтинкой по спине зайца, беспечно сидевшего посреди дороги и передними лапками взметывающего перед собой легкую розоватую пыль. Он так потешно перебирал лапками, точно дирижировал оркестром. Я отступил назад, чтоб не спугнуть его, взвел курок и чуток подождал, хорошо зная, что косой насторожился, услышав щелчок, после подался вперед, тщательно прицелился и выстрелил. Заяц лег прямо на месте и забился мелкой дрожью…

Домой возвращались уже в полной темноте. Но мы хорошо знали все родные дороги и тропинки, так что ориентировались без особых проблем и шли довольно ходко. Я нес убитого зайца, приятно весомого, держа на весу за задние лапки. Когда пришли в село, один из моих приятелей, сославшись на неотложные дела, спешно откололся от нас. А второй мой приятель, парень тихий, всегда улыбчивый и душевный, предложил мне зайти к нему, сготовить зайца и хорошенько посидеть за добрым домашним вином.

Ты же знаешь, у моего отца всегда отличное вино, – сказал он. – Помнишь лозу за нашим домом?

Еще бы, – сказал я с улыбкой. – О чем ты говоришь?..

Я отлично помнил и могучую лозу, вившуюся вверх по веткам старой ольхи, и великолепное красное вино его отца, и всю их слаженную, скромную и добрую семью. Я с удовольствием согласился с приятелем, и скоро мы ступили к ним во двор. Отец его встретил нас с молчаливым сердечным радушием, двумя руками принял у меня зайца, бережно уложил на стол под навесом летней кухни и тотчас взялся за нож. Он ловким движеньем сделал надрез на животе зайца, отделил ножом кожу от мяса, сделал круговые надрезы на лапках и стянул шкурку от хвоста к голове, выворачивая наизнанку. Затем очистил тушку от тонких пленок, выпотрошил внутренности, разрезал на большие куски, тщательно промыл мясо, посолил, поперчил, нашпиговал чесночком, после каждый кусок тщательно обмазал алычовой приправой и аккуратно разложил на противне для жарки в духовке. Все это он проделал в полном молчании и менее чем за полчаса.

Пока заяц готовился, мы устроились на застекленной веранде и играли в нарды на вылет. Я проиграл одну партию приятелю, другую выиграл у его отца. Попутно пили крепкий чай с кизиловым вареньем. Подавала на стол сестренка приятеля – очень хорошенькая девушка в голубеньком мягком халатике, легко облепившем ее весьма зрелые формы. Ее гладко зачесанные темные волосы были туго сколоты на затылке. Ее смуглое нежное лицо сплошь было усыпано мелкими черными родинками. В ее темно-зеленых глазах таился задорный смешок, а сочные губы постоянно были готовы растянуться в улыбке. Все-все в ней пыхало отрадной жизнью и зримым ожиданием девичьего счастья.

Она же накрывала на стол. Подала графин с рубиновым вином, стопку лавашей домашней выпечки, всяческие соленья, ноздреватую овечью брынзу. Расставила тарелки, вилки и тонкие винные стаканы. Под конец принесла заячье жаркое на большом блюде, строго оглядела сервировку и, пожелав нам приятного аппетита, удалилась в комнаты. А у нас началась пирушка. У нас потекли веселые разговоры, задушевные тосты, шутки и прибаутки. Кстати, за все время, пока мы выпивали и закусывали, никто нам не мозолил гла