Букетик влажных ландышей

БУКЕТИК ВЛАЖНЫХ ЛАНДЫШЕЙ

 

 

В начале зимы, по первой пороше, так сказать, случился шумный семейный скандал. Дело было так. Жена пришла домой на обед и по следам пред крыльцом поняла, что муж тоже пришел, хотя самого нигде не видно. Она малость удивилась: муж обычно обедал на работе. Она стала громко звать его, озираясь по сторонам, но он не откликнулся. Тогда она по его же следам вышла в ореховый сад за домом и увидела, что они, широкие, чуток косолапые, следы по свежему снежку тянутся к дальнему оврагу. Она молча пошла рядом с этими следами, пока ни о чем конкретно не думая, но смутно предчувствуя что-то неладное. Чем дальше шла – тем поспешнее и нетерпеливее, казалось, становились следы мужа. Она всерьез занервничала: куда он так торопился? – и тут же, чуть левее, метрах в пяти, заметила другие следы, узкие и аккуратные, явно женские, что строчили от соседского подворья. Она с интересом ускорила шаг. Довольно долго мужские и женские следы шли параллельно, не сближаясь и не отдаляясь, после начали постепенно сходиться и над самым оврагом сошлись окончательно, беспорядочно потоптались на одном пятачке, а дальше женские следы вовсе исчезли – в овраг по отлогому скату спускались, оскальзываясь, одни только тяжелые мужские следы. Обескураженная, она беззвучно заплакала, стоя над глубоким оврагом, густо заросшим дремучим орешником, ольхой и ежевикой. Потом вернулась ко двору, вне себя от гнева и обиды, и решила не возвращаться на работу. Дождаться мужа. Однако ждать ей пришлось долго – муж пришел лишь вечером. Он казался веселее и беспечнее обычного, он шутил и смеялся, напрочь не замечая ее состояния. Раз даже шаловливо попытался хлопнуть жену пониже спины, но она злобно отбила его руку и со слезливым воплем кинулась на него…

 

***

 

Шумный и веселый мужик в добрых полтора центнера. Не сразу поймешь, то ли жалуется, то ли восхищается семнадцатилетним сыном:

– Тачку мою, подлец этакий, в лепешку раздолбал. Только восстановил – на другой день в кювет слетел. Такой амбалище – а ездит: одно расстройство.

– Чего же доверяете машину – коли плохо ездит?

– На чем же он девок своих будет возить. Он же у меня не спит ни днем, ни ночью – все по девкам шастает. Да ты, наверно, знаешь его, не можешь не знать – кликуха у него такая же, как у меня.

– Какая же ваша?..

– Во дает, а? Меня не узнает. Да Жеребец я – и сына моего Жеребцом кличут. Неуж не слыхал?.. Дела-а: Жеребца не знает…

 

***

 

Когда-то давным-давно я сидел на крылечке родового дома. Только что отшумел обильный весенний дождь. Выглянуло солнце и заиграло вовсю – дробясь и искрясь мириадами крохотных солнц на зеленых ветвях деревьев. Отовсюду еще капало и чмокало. Неподалеку в поисках дождевого червя скакал по земле черный дрозд. Вот он нашел его – выхватил клювом и, деловито отряхнув от сора, влаги ли, в два приема проглотил. Оранжевый клюв дрозда был гораздо ярче дождевого червя.

 

***

 

Моя десятилетняя дочь очень любит деревенскую жизнь.

– Пап, ты знаешь, – говорит серьезно, – когда вырасту, я хотела бы жить в деревне в собственном доме возле леса. Иметь корову, телушку и афганскую овчарку. И ружье – чтобы дичь стрелять в лесу.

Милая, точь-в-точь повторяешь мою несбывшуюся мечту.

 

***

 

За рюмкой водки мой приятель рассказал, как подло он поступал там-то и с тем-то. Я тоже признался, как и с кем поступал подло. Не сговариваясь, в минуту доброго взаиморасположения, каждый из нас обнажил в себе самое скверное. Я произнес тост:

– Выпьем за то, что мы дожили до такого понимания, что сами, без принуждения, признаемся в самом худшем в себе.

Я вышел провожать приятеля. Зашли в какое-то заведение – желая малость добавить. По сто грамм перцовки, как хотелось, нам не налили. Пришлось взять целую бутылку. Хорошо так посидели и где-то около одиннадцати вечера встали из-за стола. Тут к нам подскочил прилично одетый симпатичный паренек. Приобнял нас за плечи, бесцеремонно приобнял и говорит:

– Дайте денег, мне деньги нужны.

– Какие деньги?.. И – сколько?..

– Много. Много денег. Дайте.

– Чего это мы должны денег дать?

– Дайте. По хорошему прошу – дайте.

– Да нет у нас лишних денег, парень.

– Как – нет? Есть. Я знаю… Дайте…

– А почему ты именно к нам подошел?

– К кому же еще? Вы ж нерусские…

А в глазах наглость перемешена с легким смущением. С большим трудом отделались от него.

 

***

 

Я недавно видел, как священник, освятив квартиру, берет деньги – каким жестом, с каким лицом и куда прячет.

Я недавно видел, как продажная девка за свою работу берет деньги – каким жестом, с каким лицом и куда прячет.

Священник и девка это делали с той лишь разницею, что священник брал деньги после службы, а девка – до: боясь подвоха.

 

***

 

Сколько красоты и поэзии в слезах. А есть ли красота и поэзия в смехе? В улыбке – да, в улыбке – много чего есть. А – в смехе?..

 

***

 

– Да ты не обижайся на него. Он ведь не со зла. Он совсем не злой – просто глупость прет из него. Не обращай внимания.

С таким энтузиазмом убеждают тебя – что он не зол, а просто глуп, точно глупость такая уж невиданная добродетель.

 

***

 

Я бываю горяч, речист и несдержан. Что многие ставят мне в вину, дескать, кое-что подави в себе, затаи, не все же выплескивать на людей. Будь скромен, молчалив и осмотрителен.

Ах, друзья, друзья. Ведь и змея копит свой яд в полном молчании и осмотрительности. Мое и ваше счастье, что я только кричу и разоряюсь. Я весь на виду. Я весь прозрачен и безобиден – и не могу никого ужалить: во мне нет яда.

 

***

 

Все критикуют власть. Часто ею недовольны. Я тоже критикую. Я тоже ею недоволен. Бывает, говорят мне:

– Вот ты вообрази, что ты президент. Как бы ты, лично ты, будучи главой государства, поступил там-то и там-то?

– Но я не президент. Я не могу быть президентом. Я и не хочу быть им. Я – это я. Я отвечаю за свои поступки и ошибки. А он должен отвечать за все государство – за страну.

– Но он тоже живой человек. Он такой же – как все. Он так же огорчается или радуется. Так же болеет…

– Да нет же – нет! Живой человек он для жены и для своих детей. А в остальном – он не как все. Не должен быть – как все.

 

***

 

А. Синявский написал: «Умирающий за неделю до смерти у другого умирающего украл очки». Прочитал я это – и расхохотался. Чуток помолчал – опять затрясся в хохоте. Потом еще и еще – никак не мог успокоиться. Думаю, так в одиночку недолго и до чертиков дойти – надо с кем-то поделиться. А дома – я один. Вышел за дверь, позвонил соседу по этажу – интеллигентному, как мне казалось, человеку, любит на концерты ходить, в театры, словом, культурный вроде мужчина, всегда в чистой белой рубашке с галстуком. Появился он, чего-то на ходу дожевывая, я поздоровался и говорю с улыбкой:

– Вот послушайте, какая дивная фраза.

И стал читать, еле сдерживая смех. Он внимательно прослушал и спрашивает серьезно:

– Ну и как?

– Что – как?

– Поймали его?

– Кого?

– Ну, того, что очки стырил.

– Конечно, – отвечаю. – В тот же день схватили. А через недельку засудили на два года. Правда, условно, но все же срок.

– Правильно, – соглашается сосед мой. – Сам при смерти – на чужое имущество позарился. Безобразие!..

 

***

 

Одну и ту же историю разным людям или даже одному и тому же человеку я рассказываю по-разному. Особенно – во хмелю, когда от вчерашней моей истории, как после говорят мне близкие, остается лишь внешняя канва, слегка узнаваемый сюжетец, а все остальное, все детали, подробности, нюансы, словом, все то, что делает всякую историю живой и достоверной, с каждым новым пересказом совершенно новые. Часто это многих моих слушателей раздражает. Меня обвиняют чуть ли не в огульной лжи, дескать, заведомо твоя история была выдумкой, и потому так легко и безответственно варьируется.

Но это не так, друзья. Самую что ни на есть реальную, случившуюся со мной буквально накануне историю, я не могу дважды пересказать одинаково. Я просто не в силах это сделать. Более того, мне кажется, мало кто из пишущих людей способны дважды кряду точь-в-точь пересказать одну и ту же историю. Пишущий человек, сам того не желая, с каждым пересказом как бы проверяет свою историю на прочность, как бы все время обкатывает, обтачивает ее, и потому одну и ту же историю пред разными людьми или пред одним и тем же человеком рассказывает всегда как новую. Повторяю, это происходит помимо его воли, и подчас он даже не подозревает, что с каждым разом его история становится все менее похожей на самое себя в первичном виде. Такова уж природа пишущего человека.

 

***

 

Был отчаянно некрасив – весьма малого росточка человечек. Долгое туловище, кривые короткие ноги, лицо мохнатое от вечной недельной щетины и сросшихся лохматых бровей. Под круглой шапкой кучерявых, в мелкие колечки, смоляных волос безобразно узкий лоб. Да и руки, и грудь, и ноги, и спина в густой жесткой растительности, словом, всем дремуче мохнатым обличием походил на лесного паука или паук походил на него – думай как хочешь. Характером тоже колюче задирист, несдержан, чуть что не так, накидывался на жену с кулаками. Но я почему-то любил его. Тогда я был мал и не знал – чем он мне так нравился. Зато теперь, спустя десятилетия, понимаю, что вел он себя со мной и говорил всегда на равных – никакого снисхождения. Он и я – два мужичка почти одинакового роста – везде и всюду вместе. Что могло быть лучше для пацана-безотцовщины?..

 

 

Сын его так же некрасив и тоже совсем малого, крохотного росточка. Но у него красивая жена и двое красивых детей, девочка и мальчик. Раньше, в молодые годы, он работал на заводе и хорошо работал, дошел от простого наладчика до начальника цеха. После пришли новые времена, завод обанкротился и закрылся, он легко и просто ушел в свободное предпринимательство и тут тоже имел успех: теперь у него хороший дом, автомобиль, дети учатся в престижных школах. Все или почти все ему удалось, но он не совсем доволен своей жизнью, случается, жалуется:

– Только рост, рост мой помешал. А то на заводе я стал бы директором, а в бизнесе – банкиром или на худой конец президентом какой-нибудь крупной кампании. Но все мой малый рост, рост мешал продвижению…

 

***

 

Среди дня лег отдохнуть – и снилось мне: будто приехал на родину, переночевал в доме брата, хотя он, дом, на самом деле давно продан, утром отправился на старый двор, походил малость, прошелся по саду, вышел за ограду и встретил двоюродного братца – сына моего покойного дяди. Взрослый парень, он не узнал меня, как я ни старался, объясняя, кто я и откуда приехал. Он стал говорить, что у него, как и у его отца, обнаружили рак легких и что ему не до узнаванья там кого-то. Я тяжело вздохнул и, отворив калитку, ступил к ним во двор – дядина жена, очень состарившаяся, лежала на железной кровати посреди двора, укрытая какими-то лохмотьями. Она тоже не узнала меня…– и тут я проснулся, и, оказалось, спал я всего где-то около десяти минут. А через неделю до меня дошло известие: мой двоюродный брат погиб в автокатастрофе.

 

***

 

Самые мои близкие родные более пятнадцати лет являются беженцами или вынужденными переселенцами – называй как хочешь – суть не изменится: не стало возможности жить на родном клочке земли. Как-то моя мать и мой брат с семьей решили вернуться восвояси – у брата там большой новый дом оставался без призора. Возвратились, и моя мать с радостью взялась за хозяйство и за полтора года насадила огромный фруктовый сад о две сотни кореньев. Но жить в родном селе было по-прежнему невмоготу, житья им не давали, и брат за бесценок продал дом, и снова уехали искать покой и какую-никакую терпимую жизнь за тысячи километров. Теперь, спустя шесть лет после вторичного отъезда, моя мать вспоминает сад, что посадила, в сущности, для чужих людей и, вспоминая, радуется в забывчивости и с улыбкой рассказывает, где и какие саженцы покупала. Потом опомнится – и замолкает надолго в горестной задумчивости…

 

***

 

Все мое – во мне. Я не использую свое содержание во благо или во зло. Я не совершаю поступка. Я не чиню препятствия чужому поступку. Мне не все равно – что происходит кругом. Но мне так же не все равно – что происходит во мне. Мое – мне ближе – и я занят собой. Не потому – что такой уж эгоист. Нет. Просто и без меня в жизни множество делателей и деятелей. Движение прогресса не остановится без моего участия. Но не всякий из этих делателей и деятелей в силах заняться собой. Своей внутренней жизнью. Они и такие-то потому, что в них нет иного, что в них нет того, что есть в тебе, в другом, в очень немногих.

 

***

 

Как-то я, пьяный, ехал домой. На частной машине. Поздней ночью. Водитель был нерусский. С ним рядом сидела какая-то девица и беспрерывно курила. Я что-то говорил всю дорогу. Что-то такое нелепое и диковинное нес, как всегда случается со мною в сильном подпитии, и ясно видел, что не нравлюсь водителю, то ли рассуждения мои не нравятся, то ли то, что я, как и он, кавказец, а так неподобающе надрался. Скорее – и то, и другое вместе, и он недобро, зло ощеривался в мою сторону, когда я о чем-то спрашивал его. Кстати, в кармане у меня не было денег, чтобы расплатиться с ним, и когда он подвез меня к дому, я вышел из машины и попросил немножко подождать, пока я поднимусь за деньгами. Он с недовольным видом согласился. Я отправился к себе и, зайдя в квартиру, как узнал наутро от домашних, тотчас рухнул на диван и забылся мертвецким сном. Знал бы кто, как стыдно мне было на другой день. Как гадко на душе. Как ненавидел я себя!..

 

***

 

Прозаик С. спрашивает меня: читал ли я такой-то его рассказ, я говорю, что да, читал, да и не только этот, все его рассказы читал, и не только его, многих читал, почти всех, а он в ответ: да, конечно, ты же спецкурс по современной литературе в университете читал. Тут один нюанс немаловажный, тогда я не успел сообразить и высказать, дескать, я не потому всех читал, знаю, что спецкурс вел, а совсем наоборот: спецкурс мне предложили потому, что я всех к тому времени прочитал. Вот что ему не дано понять: как можно много знать без нужды.

 

***

 

Моя бывшая преподавательница, по чьей вине, собственно, я бросил университет, как и много лет назад рыхлая как телом, так и умом, встретила меня в коридоре бывшего моего факультета и с вялым удивлением спросила:

– Вы что, спустя столько времени, решили восстановиться?..

– Нет, Нинель Николаевна, – ответил я со скромной гордостью. – Я здесь спецкурс читаю.

– Ах, вон оно как, спецкурс, стало быть. О чем же? Что вы заканчивали – хотелось бы знать?

– С вашей помощью, Нинель Николаевна, к счастью, ничего. Но могу подписать вам свои книги.

Что с удовольствием и с подчеркнутой любезностью и сделал тут же. После моей последней фразы она довольно долго ни слова не могла выговорить – и в ту минуту мне казалось, что это торжество справедливости, что это моя победа над этой женщиной, некогда так глумившейся надо мной. Но позже мне стало стыдно за мой глупый задор.

 

***

 

Мне говорят: чего тебе стоит, похвали публично тех же евреев, и они вознесут тебя, у них и возможности, и деньги. Я отвечаю: да нет, ребята, не стану ни хвалить кого-то, ни ругать. Единственный народ, кого я могу хвалить или хулить – это мои родные удины. Да еще какие-то соображения волен иметь о русском языке и русских людях, поскольку являюсь порождением русский речи и живу среди русских людей и на русской земле. К остальным народам отношусь ровно и с одинаковым уважением. Да и не будет никто ни помогать, ни возносить меня. В таких случаях ни похвалы, ни подхалимажа ожидают от тебя, а верной и постоянной службы. Ты должен кому-то – каким-то убеждениям, какой-то идеологии, какой-то группировке – служить каждым своим словом, жестом, поступком. А я не из таких. К тому же я знаю множество флюгеров, что всегда держат нос по ветру и готовы присягнуть кому угодно – и мне их жалко, честно говоря, хотя они с этим вряд ли согласятся, с моей жалостью, имею в виду, потому что чувствуют себя на коне и с гиканьем пришпоривают его, не понимая, не видя, что он, конь, картонный.

 

***

 

Довольствоваться малым можно и должно – если не тратишь на это малое всей жизни. Если же всю свою жизнь посвящаешь достижению малого – это преступление по отношению к себе.

 

***

 

Говорят:

– Среди этого народа очень много актеров – значит, этот народ талантливый.

Говорю:

– Да нет же: среди них, правда, много артистов. Но это вряд ли от талантливости народа. Просто лицедеем быть легче, чем самим собой. Легче и выгоднее.

 

***

 

Человек очень много и очень позитивно говорит о своем народе. В этом есть что-то подозрительное. Если народ и правда хорош – тогда зачем так нудно и так слащаво говорить о его достоинствах?..

 

***

 

Ребята, вы можете думать и говорить о межнациональных отношениях что угодно, однако представьте себя в моей шкуре, в шкуре человека с кавказской внешностью, но русского прозаика, всю жизнь находящегося в русской языковой среде, но почти ежедневно терпящего на себе давление на этнической почве как со страниц печати, с экранов телевизоров, так и на улице или на обывательской пирушке, то поймете, что происходит в этой нашей общей жизни и в душах конкретных людей за последние десять-пятнадцать лет. А то огульно рассуждать все мы горазды…

 

***

 

Сидим в баре после прямого эфира на радио с поэтом Б.

– Выпьем за наших жен, – говорит он, поднимая рюмку.

– За жен пока погодим, – возражаю я. – За них успеем…

– Почему? – удивляется он. – Они же для нас всё, всё!..

– Может, для тебя жена и всё, а для меня всё – моя мать…

– Да, да, конечно… – с явной досадою соглашается он…

 

***

 

В детстве я вывихнул колено и угодил в больницу. Со мной в одной палате лежал старичок. Когда медсестры приходили делать укол, он загодя и в голос плакал:

Ой, не надо! Ой, я боюсь укола! Ой, мне больно будет – не надо-а!..

Я смеялся над ним. Все в больнице смеялись над чудачеством старика – и было, наверно, над чем, если учесть, что старик этот прошел две войны, бывал в плену, бежал из концлагеря, был ранен не раз и не два. А вот обыкновенного укола под конец жизни боялся как малый ребенок.

 

***

 

Всем известен конфликт, точнее говоря, многолетняя война между азербайджанцами и армянами. И вот Мамед – азербайджанец говорит о Гарике – армянине:

– Он же мой враг. Самый настоящий кровный враг моего народа. А я вот дружу с ним. Не то что дружу, прямо как к брату отношусь.

Он излагает это в людной компании и в присутствии самого Гарика. Я смотрю на него, иронически улыбаясь.

– Что, чем теперь-то ты не доволен, дорогой писатель? – вспыхивает он. – Наши народы воевали – ты был не доволен. Теперь я говорю: дружу с ним, с армянином, опять недоверчиво ухмыляешься.

Я молча пожимаю плечами, хорошо зная, что он отлично понимает как мою иронию, так и мое молчание.

 

***

 

Прозаик К. рассказывает о жене – с которой давно развелся.

– Приходил к ней повидаться с ребенком. Она не пускала меня в квартиру. Скандалы страшные закатывала. Прямо нападала на меня в прихожей и била чем ни попадя. Колотила, скажем, женской туфлей с острым каблучком по рукам, по плечам, даже по голове, больно колотила, бывало, в кровь разбивала мне голову, а я ее хотел в эту минуту.

– ?..

– Ну… она колотила меня – а я хотел повалить ее на пол и взять…

 

***

 

Иногда ловлю себя на наивной детской мысли: вот я нашел или чудом заработал огромные деньги – и что я делаю, как ими распоряжаюсь?..

О, моя фантазия остается на том же детском уровне: я направо-налево раздаю денежки родне и друзьям – и бываю счастлив, безмерно счастлив…

 

***

 

Скоро на улицах деревья опушатся листвой и зацветут, девушки и женщины сбросят зимнюю одежку, станут гулять тоже как бы цветущие и свежие – и я, наверно, как всегда в эту пору, перестану писать: не пишется, когда кругом столько любви и красоты!..

Вообще, мне кажется, хорошо пишется в тусклые периоды жизни, когда тоскуешь по любви и красоте.

 

***

 

Телевизионщики говорят: телевидение – беспощадная штука: всего человека, без остатка, высвечивает на экране. Ничего не удается скрыть или утаить – камера выхватывает, мол, самую его суть. Я с этим согласен. Я это ежедневно наблюдаю на экране и вижу, между прочим, что не только истинную суть гостей, приглашенных в студию, выявляет камера, но и самих журналистов. Я многие годы смотрю телевизор и только теперь стал понимать: среди тележурналистов нет ни одного по-настоящему умного человека. Именно среди журналистов, а не среди специалистов из тех или иных областей, что привлекаются на телевидение вести те или иные передачи. Может это прозвучит странно и несколько категорично: но я вообще ни одного умного человека из журналистской братии не встречал. Бойких – да, смелых – да, глупых – да, злых – да, трусливых – да, неподкупных – да, продажных – да, смешных – да, нахальных – да, жалких – да, образованных – да, симпатичных – да, уродливых – да, честных – да. Но ни одного в целом умного и в целом порядочного. В каждом что-то не так. То ли нарочно таких подбирают, то ли профессия выхолащивает…

 

***

 

С 1982 по 1985 год один за другим умирали одряхлевшие вожди нашей страны – и единственная, пожалуй, отрада тех лет: в дни траура по радио и телевидению отменялись все развлекательные передачи и кинофильмы – с утра до ночи отовсюду звучала отменная классическая музыка. Более ничем не запомнились те тусклые и никчемные годы нашего отечества.

 

***

 

За последние годы еще одно слово стало устарелым и архаичным, считай, совсем умерло в русской речи: слово это – с о в е с т ь. Когда произносишь его, на тебя как на идиота смотрят.

 

***

 

Я неудобный тип. Никому со мной не удобно. Мне тоже ни с кем не удобно. Я как обувь не по ноге. А может, я как нога, на которой обувь не по ней.

 

***

 

Многих людей мы любим не потому, что они так уж хороши, а потому, вероятно, что когда-то они относились к нам с любовью. Память о любви гораздо сильнее и живучее – чем память о зле или ненависти.

 

***

 

Если в писателе не осталось простой беспечной любви ко всем и ко всему, если писатель начал сознавать себя чем-то более значимым и ответственным, чем просто летописец всех радостных и тягостных испытаний человека на земле, то он уже никакой не писатель. Именно это за последние годы произошло со многими хорошими писателями прежних десятилетий. Перестав писать, они возомнили себя какими-то мифическими спасителями тех ценностей, что ранее они весьма бережно и нежно воспевали, и утратили в себе единственно ценное: глаз и сердце писателя. Таковых множество в обоих противоборствующих станах – имен называть не будем – только посажалеем: что так случилось.

 

***

 

Был такой поэт – Насими. Его казнили за то, что он ходил по земле и проповедовал свое учение о том, что познавший истину, совершенный духовно человек подобен богу и что бог, говоря словами его стихов, «любой из нас, из сыновей Адама». Так он говорил, странствуя по Востоку. И его убили, казнили в сирийском городе Алеппо. С него, с живого, содрали кожу. Было это в 1417 году. Это и тогда была страшная, редкая, неслыханная казнь.

Боже, как жаль безвременно ушедших поэтов. Как жаль безвинно замученных поэтов. Сколько их было – и все сплошь лучшие умы. Все сплошь лучшие сердца.

Мир всегда пребывал в самообольщении – и проморгал лучших. Так было во все времена и у всех народов.

 

***

 

Недавно заметил за собой: я никогда не бываю недовольным жизнью. Всегда недоволен лишь собою. Причина всех моих бед – во мне и только во мне. Хотя изредка, в силу вспыльчивости характера, конфликтую с теми или иными людьми, но точно знаю: причина всего – во мне. И это мое знание – мне помогает – и потому, наверное, не могу вконец озлобиться на жизнь.

 

***

 

Как это было давно. Ты был еще молод. Ты жил на старинной улице города. Дома были сплошь деревянные. В низком перекошенном окне одного из домов сидел старик – обложившись книгами. Сидел всегда – когда ни проходи мимо: утром, днем, вечером, ночью. Сидел себе и что-то писал, низко склонив седую голову. Кем он был – ты не знал. Чем занимался – тоже. Но старик чем-то притягивал тебя – тревожил твое воображенье чем-то смутным и сладостным…

 

***

 

Творческий человек всегда обращен к минувшему. Он все делает с оглядкой на прошлое. Для него оно, прошлое, тем хотя бы хорошо, что в прошлом оно было настоящее. Да и вообще настоящее всегда в прошлом. Нет как такового настоящего, если учесть, что каждая прожитая минута – уже есть прошлое. А не прожитая – будущее…

 

***

 

Мой школьный учитель Георгий А. в пятидесятые годы прошлого века учился у отца нашей невестки, и отличался он, Георгий А., надо сказать, чересчур пытливым умом, а отец нашей невестки – известно, крестьянин крестьянином по духу – каким он мог быть учителем (кстати, до недавних пор я почему-то считал его учителем биологии, оказалось, нет, историком числился). Так вот Георгий А., начиная с первого сентября, что ни урок, доставал учителя всевозможными вопросами. Тот не сразу отвечал на вопросы, да и не мог ответить по скудости своих знаний, приходил домой и часами рылся в книгах, готовя ответ для любознательного ученика. Считай, все свое свободное время просиживал за столом. А у него огромная семья, большое хозяйство и множество всяческих прочих забот. И однажды он не выдержал, оставил ретивого ученика после уроков и поговорил с ним начистоту: дескать, ты дашь мне, такой-сякой, кусок хлеба для детей заработать?.. Я же днем и ночью мучаюсь над твоими вопросами, а у меня пятеро детей, у меня ореховый сад, огород, скотина – и все это требует рук!.. А я все сижу за книжками – виданное ли дело!..

 

***

 

В безликом углядеть лицо – вот что важно и неимоверно трудно для каждого художника.

 

***

 

С приятелем ездили на кладбище на могилу его матери. Стоял морозный зимний день. Обильный снег кругом лежал и колючий ветер задувал. Устроились кое-как, отворачиваясь от ветра, за маленьким металлическим столиком, разлили водку в стаканы и помянули покойную. Закурили и стали оглядываться: кругом бело и людей совсем нет – холодно все ж. Вдруг видим: целая стайка воробушек подлетела к нам, прыгают по оградкам, памятникам, крестам, чирикают, то отлетают, то подлетают совсем близко. Мы стали им крошить хлеб, и поднялся такой веселый птичий переполох. Что любопытно, очень скоро воробушки наелись и разом все улетели, точно поняли, что негоже в таком месте сильно надоедать людям и оставили нас в покое в нашем горестном раздумье.

 

***

 

Сидели вдвоем на одной скамейке и выпивали себе понемногу, как вдруг он говорит:

Давай еще тяпнем, возьмем хорошей выпивки, поедем к тебе – с женой познакомишь.

Тон, каким он произнес эти слова, мне не понравился, и я возразил точно тем же тоном.

Не станет она с тобой знакомиться.

Почему?

Потому что ты – хам!

Да что ты обижаешься? Хочешь, поехали ко мне, с моей познакомишься и что хочешь, делай, ни слова не скажу.

Не поеду.

Почему?

Потому что мне она не понравится.

Не вставая, он ударил меня в челюсть. Не вставая, я неуклюже ответил тем же.

 

 

Уже не умею драться. Не могу бить человека. Жалко становится. Между тем жалость плохое чувство. Жалость портит человека. Его характер. Жалость размягчает. Теперь я это знаю хорошо. Меня много жалели в детстве. Жалели как безотцовщину и испортили. Потому я такой мягкотелый, робкий, застенчивый до сих пор.

А нужно быть крепким и цельным, гибким и изворотливым. Но для этого в детстве, именно в детстве и, может, в подростковом возрасте тебя должны либо безотчетно любить, либо безжалостно ненавидеть. А жалость – это сопли, не более того, и ты вырастаешь размазней, и этот жестокий мир готов сожрать тебя, заглотать, разжевать, размолоть и выплюнуть как мерзость. Вот что такое жалость…

 

***

 

Мои пятьдесят лет ничему не научили меня. По-прежнему, как и в юности, весь в сомнениях и поисках – часто бесплодных и ненужных.

 

***

 

Уже три недели внутри ни искорки радости – и потому не пишется. Не только не пишется, но и не думается. Не можется. Такое впечатление – будто костер во мне потух окончательно: ни единого тлеющего уголька под мертвым слоем золы.

Однако это обманчивое ощущение – как мне известно из опыта. Скоро из случайной мелочи, от малейшего дуновения мысли, чувства ли, займется робкий огонек – и запляшут язычки пламени…

 

***

 

Всякого зрелого автора почти не волнует сам процесс писания. Да и окружающая жизнь, если по чести, его мало тревожит. Он мучится лишь тем, что у него внутри творится. Самый ужасный и самый пленительный мир – это мир внутренних страстей художника.

 

***

 

У всякого человека есть своя тайна, мечта, либо разочарование, невосполнимая утрата – вот о каких важных вещах следует писать.

 

***

 

Писатель всегда немного чужой окружению. Без чувства чужака – нет художника. Вместе с тем художник должен часто и во многое влюбляться. Но не любить долго одно и то же. Он должен быть влюбчивым, но не влюбленным. Тогда он многое успеет.

 

***

 

Мне сегодня ничего или почти ничего не страшно, потому что самое страшное уже произошло со мной: я утратил родину.

 

***

 

Человек во внешних проявлениях еще может выглядеть космополитом. Это и удобно и весело: всюду тебе рады и всем ты рад.

Но где-то внутри, в своей глубинной сути, всякий нормальный человек носит свою родину. Именно этим, между прочим, он чаще всего и интересен.

 

***

 

Он русский человек, но родился в одной из мусульманских республик прежней страны. Лишь к сорока годам перебрался жить в русскую деревню и обиходную ругань принял за форму языка. Матерится с жадностью неофита, и я подозреваю: многих похабных слов, что столь бездумно произносит, попросту не понимает.

 

***

 

Иногда кажется, истинно свободный и пишущий человек не должен жениться, не должен иметь детей, не должен быть связан тесными узами ни с кем. Но в том-то и дело, что все это начинаешь понимать, когда женился, когда имеешь детей, когда опутан нитями самых разнообразных отношений со многими людьми.

Умозрительно к таким выводам не приходят. Все надо испытать и пережить самому.

 

***

 

Для любви и приятия не нужны доказательства. Люблю – и все. Приемлю – и все. Этого обычно достаточно.

А для отрицания – без убедительнейших доказательств не обойтись. Тем паче для объяснения – отчего не любишь.

 

***

 

Среди кавказцев меня всегда считали русофилом. Среди русских – кавказофилом. Такое положение вполне меня устраивало, хотя других людей иногда раздражало. Но я живу своей жизнью, судьба моя соткана из реалий моей биографии. Я всего лишь искренний человек.

 

***

 

– Жизнь человека – это аккорд? А у самых талантливых, у гениев – несколько аккордов?

– Да, без сомнения, жизнь – какие-то благозвучия – в лучшем случае. А в худшем – какофония

 

***

 

Что лучше: беззвучие или благозвучие? – вечный каламбур, мучающий многих и многих, ленивых и искренних, но не равнодушных.

 

***

 

Я не столь любопытен, как может показаться из моих записок. Специально я ни за кем и ни за чем не наблюдаю и ничего не запоминаю. Все происходит помимо моей воли и моего желания: впечатления и наблюдения в моей памяти откладываются сами по себе – без малейшего старания с моей стороны. Бывает, я чувствую, что во мне ничего нет, что я пуст, что я как бы полностью выхолощен, но так же бывает, когда из меня прет так много, что диву даюсь: откуда все это во мне?..

 

***

 

– Да куда она денется! Куда ей, несчастной, от меня деться, кому она нужна? Я ее, считай, из грязи вытащил. Кто она была и где жила до меня? Сирота сиротой, ни матери, ни отца, с больной бабкой мучилась в алтайской деревне. А я на ней женился, привез сюда, в нашу семью ввел, на работу в столовку устроил. Что ей еще нужно: городская квартира, дети, муж, свекровь, свекор, деверь с женой, – во сколько родни!..

 

***

 

Писать нужно так, будто жить осталось совсем немного. Ничего не смущаясь. Но без надрыва.

 

***

 

Подлинный писатель всю жизнь пишет историю своей неуживчивости в этом мире. Пишет исключительно свою личную трагедию – в какие бы образы не перевоплощался.

 

***

 

Не следует подолгу останавливаться на том, что творится вокруг, не следует всерьез воспринимать окруженье, его нравы, его отношение к тебе, не следует засматриваться на все подряд и раздражаться. Ведь дело пчелы не в любовании цветком и не в жужжании над цветком: пчела должна добыть взяток и улететь в свой улей…

 

***

 

Загляни в себя, загляни честно, без самообольщения – и ты увидишь: что такое ад.

Многие так называемые записные добряки либо вовсе не заглядывают в себя – либо ничего там не находят.

 

***

 

 

Не летопись, нет, летопись не потяну. Просто фиксирую меты своей души, раны своего сердца, помня, что я не один, что множество таких людей, как я, с теми же метами и ранами. С ними я веду диалог.

 

***

 

Человеческая жизнь в нашей стране нынче ничего не стоит. Чеченские террористы захватили в центре столицы здание мюзикла Норд-Ост. При штурме спецназовцы насмерть отравили газом 120 заложников. И все кругом радуются – главное, террористы убиты. А что 120 человек ни в чем не повинных людей погибло – никому до этого нет дела: погибли и погибли.

 

***

 

В детстве я видел цветущее маковое поле – и на всю жизнь запомнил как одно из ярчайших впечатлений. Попытаться описать такое – безнадежное занятие. В мире множество красот и явлений – коих не хочется касаться.

 

***

 

Вся страна сплошь в организованных и стихийных рынках. Кругом одни базары, базары, базары. Кажется, все население что-то продает – а кто покупает: порою и неясно.

 

***

 

Не знаю, кто как считает, но я помню: в 60-70-е годы у нас в селе хорошо жили. Какие-то десять лет – с 1965 по 1975 – примерно, конечно. Точнее не скажу. Учителя ладно жили. В достатке и уверенно. С достоинством. У каждого и хозяйство, и зарплату приличную получали. И работа была любима. И война – давно позади. Счастливое время. Многие были счастливы – не только учителя. Все сельчане хорошо жили – и большего не желали.

 

***

 

Когда пишешь несколько дней, когда уже втянулся, все мало-мальски стоящее приходит внезапно и всегда не оттуда, откуда ожидаешь. И не то, чего ждал. В этом прелесть творчества.

 

***

 

Самое-то удивительное: одинокие люди – суть самые общительные люди. Они пребывают в непрекращающемся диалоге с самим собой, с другими людьми, с прошлым, настоящим и будущим. Это только внешняя видимость – будто человек одинок и замкнут. Внутри у него кипят такие страсти, внутри проистекает такая пылкая жизнь!..

 

***

 

Прямо скажу, не все твои мысли бесспорны.

Бесспорную мысль и записывать не стал бы.

 

***

 

Можно победить многие внешние неурядицы. Можно победить отдельного человека или группу людей. Можно победить целые народы. Но нельзя победить в себе хама, глупца, распутника. Нельзя победить свою природу.

 

***

 

Странно, в литературе я совершенно не люблю сатиры. И фантастики.

Но Гоголя я люблю. Но Маркеса я люблю. Наверное, потому, что у них и сатира, и фантастика замешена на поэзии.

 

***

 

Злых людей в жизни гораздо меньше, чем нам порою может показаться. Но очень много людей глупых, вздорных, равнодушных. Они-то и загаживают все кругом. Но с них не может быть спроса. Как правило, они не знают – какие они есть. Они не видят себя со стороны. Они лишены самооценки и элементарного воображения.

 

***

 

Я не сидел в тюрьме. Не был на войне. Не был богатым. Не был нищим. Мало ли еще кем и каким я не был. На что же мне полагаться – как не на силу воображения!..

 

***

 

Все читаю или слышу, как во время войны ели картофельные очистки. Сплошь и рядом все ели одни очистки. Кто же ел сам картофель?..

 

***

 

Я знаю человека – у которого никогда не случалось так – чтоб у него совсем не было денег. Удивительно!..

 

***

 

Деньги нисколько не меняют человека. Его истинную суть. Они либо украшают его – либо обезображивают. Выявляют либо его достоинства – либо его недостатки. Но не более того.

 

***

 

Я всегда забываю обиды – нанесенные мне людьми. Всегда забываю обиды – нанесенные мною людям. Забываю свои переживания. От природы я отходчив и незлопамятен. Но рубцы-то незримые на душе остаются. Не могут не остаться. Потому и характер мой с годами становится все хуже и хуже.

 

***

 

Он умен, начитан, да и пожил изрядно: всего навидался. Но до сих пор его так и тянет к людям, так и тянет. Всякого слушает с открытым ртом, с лучащимися глазами. Прямо сгорает от любопытства: вот, мол, человек, а ну-ка что в нем такого дивного?..

 

***

 

Уходит век. Самый, пожалуй, страшный век. Я почти ровесник его половине. И я рад, что жил глуповато и безалаберно. А то земля стонет от предприимчивых и жестоких умников.

Еще я рад, я безмерно счастлив, я благодарен судьбе, что дожил до пятидесяти. Сколько пишущих людей – и каких людей! – не доживали до полувекового рубежа. Страшно подумать!

 

***

 

Безалаберна была моя юность. Безалаберна – моя молодость. Безалаберна и кратка – учеба в университете. Безалаберны и запутаны все связи с женщинами. Безалаберны отношения с самыми близкими людьми – родней и друзьями. Во всем и всю жизнь я вел себя безалаберно. И из этой мути безалаберности – что-то стало произрастать. Вот что удивительно.

 

***

 

Разорили жизнь моей матери. Разорили мою жизнь. Разорили жизнь моей дочери. Разорили жизнь моих сестер и брата. Разорили жизнь всех моих сородичей – удинов. Разорили мою малую и мою большую родину – и ради чего! – чтобы кучка сукиных детей безнаказанно грабила, а другая кучка безнаказанно лила срам и пакость с экрана?..

 

***

 

Ей только через три месяца исполнится восемнадцать. Она вроде талантлива и, как все талантливые люди, слишком доверчива и ранима. Вчера позвонила мне и жалуется, что ее школьная подружка распускает о ней жуткие сплетни, мол, она пошла порукам и все такое – безо всякого, кстати, на то основания, потому что в свои годы она еще ни с кем даже не целовалась, и как быть, что делать, не знает, как на людях появляться и как себя вести. Жалуется и все хлюпает носом, плачет от обиды, и я, как могу, успокаиваю, утешаю и подбадриваю, она возражает, что все это общие слова, что она и сама все это знает, но как ей теперь встречаться с одноклассниками…

– Да бросьте, Оля, – говорю я, – плюньте и не обращайте внимания. Что вы – в самом деле. Живите своей жизнью, читайте и пишите, пишите. Когда больно, очень хорошо пишется. Это сейчас мнение одноклассников – для вас все, а пройдет время и вы будете смеяться над всем этим. Стукнет вот вам лет тридцать, попомните мои слова, вам будет совестно и смешно: над какими, мол, пустяками мучилась?..

– Да разве я доживу до тридцати лет? – вовсе пускается она в рев.

– Доживете, милая, еще как доживете, и мои слова вспомните, какие наивные и глупенькие вы были – тоже вспомните…

Долго я что-то такое говорил, но так и не утешил ее. Условились встретиться и она мне подробности расскажет: не все по телефону, дескать, решается говорить. Но не это главное. А совершенно другое – очень близкое и понятное мне, точнее, не то что близкое и понятное, а как бы сугубо личное. Я тоже в молодости, когда мне бывало плохо, напившись пьян, говорил и плакал, что не доживу до тридцати, после, когда пережил намеченный рубеж, говорил и плакал, что не доживу до сорока, после, что не доживу до пятидесяти. Но вот мне пятьдесят – а все еще живой. Мне интересно: откуда в людях определенного толка и определенных занятий это чувство близкого конца?..

 

***

 

В годы твоей безалаберной молодости некий женатый человек учил тебя уму-разуму. Жена его перед тем несколько месяцев не давала тебе проходу – при малейшей возможности зазывала к себе и затаскивала в постель. Так вот однажды сидели у них в гостях по случаю какого-то праздника, людей набралось полный дом, ты пришел с молоденькой подружкой, но он неотвязно пристал к тебе, все оттирал в сторонку и унылым тоном объяснял, как плохо ты относишься к своей подружке. К тому времени он уже видел ее два или три раза.

– Ты нехорошо ведешь себя с ней, не по-мужски, – поучал он тебя. –Нельзя так-то с женщиной. Тем более с такой юной. Ты должен знать: женщины – нежные существа. К тому же все они в перспективе матери, мадонны – и потому требуют чуткого обхождения. А ты ругаешь ее без конца. Прямо дыхнуть не даешь. Придираешься по мелочам.

– Послушай, может, хватит? – просил ты его. – Я сам как-нибудь…

– Сам ты мало что в женщинах смыслишь. Ты еще не женат – и не знаешь всей глубины женской души. А я имею кое-какой опыт…

Он нудил и нудил – прямо деться некуда – и достал тебя вконец.

– Милый человек! – взорвался ты. – Коль ты так умен и так умел с женщинами, отчего твоя жена от тебя гуляет?

– К-как это г-гуляет? – стал он заикаться. – С кем г-гуляет?

Ты запоздало сообразил, что сморозил подлость. Но он шагнул ближе и схватил тебя за грудки:

– Моя жена г-гуляет? С кем эт-то г-гуляет? С кем же, г-гад!?..

Ты уже не владел собой – ты бесцеремонно отряхнулся от него:

– А хотя бы со мной!

Он как бы утратил дар речи и, хватая ртом воздух, жестом руки подозвал жену:

– Он… что говорит? – спросил не без труда. – Он… правду?.. Скажи – правду г-говорит?..

– Правду, милый! – ответила она нагло и вызывающе, и ты немедля ушел от них, и больше не встречался ни с ним, ни с ней. Но ты знаешь, что тогда ничего страшного между ними не произошло, они поскандалили, конечно, но вскоре помирились, и до сих пор живут вместе.

 

***

 

Постоянно подвергай сомнению свои поступки и помыслы, постоянно презирай себя, все худшее в себе, и радуйся и восхваляй все лучшее в окружение – и ты обретешь покой.

 

***

 

Каждый художник немножко деспот. Деспот по отношению к близким людям. По отношению к себе. Еще и поэтому так часто он одинок. Деспоты всегда одиноки – и именно из них при определенных обстоятельствах вылупляются тираны. Не знаю, как насчет тирана, но некоторая деспотичность присуща и мне.

 

***

 

Знание себя и опыт не спасают от безумных поступков. Я вообще гораздо искреннее и чище, когда безумствую. Мне только жалко жену и ребенка. Они ведь совсем другие. Им неведомы мои мерки жизни. Они – обычные люди. Я же порою дик и необычен. Неуемен.

 

***

 

Иногда кажется, что я умираю, что все мои безумные и дикие выходки не что иное – как предсмертная агония.

 

***

 

В то же время отметим: исток творчества – трагизм судьбы. Без личной трагедии, малой или большой, не может быть подлинного художника.

 

***

 

Я вырван из времени. Я сам или житейские обстоятельства вырвали меня из реального течения времени. Часто я существую сам по себе, почти не зная и не желая знать, что творится за окном кухни, а время течет само по себе и для других. Оно для меня ничего не значит. Я знаю, что я изо дня в день старею, что дочь моя растет, что сил моих и дней моих остается все меньше и меньше, но все это, мне кажется, не относится ко времени: все это мое самочувствие и моя интуиция. Пока есть я, пока я дышу и сознаю, что дышу, время живо без моего участия, само по себе, а как не станет меня, куда-то и вовсе исчезнет время – останется одна вечность тоже без времени и без формы. И эти две категории – всерьез меня интересуют и беспокоят: время и форма, точнее, отсутствие времени и формы.

 

***

 

Самовар выдумали русские. А выжил он – самовар – у южных народов: у азербайджанцев, узбеков, таджиков…

И так многое у русских – выдумают, изобретут, чуток попользуются в лучшем случае – и похерят.

 

***

 

Пришла ко мне в студию женщина. Вся какая-то потрепанная. Давно отцветшая. Спрашиваю: кто она и с чем пожаловала?

– Учительница в средней школе, – отвечает. – Физичка. Прозу вот писать надумала.

– А сколько у вас часов в школе?

– В неделю-то? Сорок шесть. Пока я одна физичка. Но это ненадолго. Скоро второго примут.

– Ну, хорошо, хорошо, – говорю. – Что же вы написали?

– Я только начинаю. Пожалуйста, научите меня писать прозу. Дайте соответствующую литературу. Я все прочитаю, усвою – и начну писать. У меня столько задумок: сказки, детские рассказы, фантастика. Но не знаю – как писать. Мне бы только научиться.

Смотрю на нее и думаю: можно бы и посмеяться над такой вот чудачкой. Можно бы – коль она была б одна такая – а то ведь идут и идут без конца.

 

***

 

Недавно мне рассказали прямо-таки чудовищную историю. Десятилетние мальчишки в качестве Новогоднего подарка преподнесли девочкам-одноклассницам презервативы. Говорят, ни одна из девчонок не возмутилась, напротив, шумливой оравой отшутились:

Пацаны, чего это такие дешевые презентики купили?..

 

***

 

Не однажды замечал: девушки менее стыдливы, чем юноши. Самая обыкновенная девушка, если понадобится, может запросто раздеться – особенно если она хороша собой – в присутствии юноши. А юноша – не сможет, во всяком случае, не всякий юноша сможет обнажиться при девушке. Да и в дальнейшем – то же самое: всем известно, к примеру, что очень многие женщины нагишом ходят по квартире. А теперь вообразите себе мужчину – разгуливающего по дому в чем мать родила...

Если женщина хочет раздеться, если она хочет для вас раздеться, она разденется тут же, никуда не укрываясь и ничем не прикрываясь, разденется, стоя пред вами, ничуть не смущаясь или делая вид, что не смущается. Она будет демонстрировать вам себя – свое тело – свою самость. Не в этом ли, впрочем, предназначение женщины: вот, мол, я, вся какая есть для тебя – бери и владей…

Женщине нравится, когда ее телом любуется мужчина. Она полнее себя чувствует – полноценнее, когда ею любуются. Иначе – она оскорблена, иначе – она уродина, иначе – жизнь ей не жизнь. Поверьте мне. Я знаю, что говорю. Если я не прав, пусть девушки или женщины мне возразят. Но – не мужчины. Мужчины в этих вопросах более всех лицемерны…

 

***

 

Известно, что красивые девушки в подружках предпочитают иметь дурнушек – тогда она, красавица, всегда в центре внимания. Между прочим, я заметил, это устраивает и дурнушку. Благодаря подружке-красавице на них обращают внимание и к ним липнут красивые молодые люди. Конечно, дурнушка терпит муки, дурнушка всегда в сомнениях, всегда в ожидании, всегда боится подвоха. Дурнушка – почти всегда несчастна, и в ней постоянно происходит незримая внутренняя работа. Дурнушки бывают очень умны. Из них со временем вырастают мудрые женщины. В частности, я знаю женщину внешне похожую на доску горбыль. Но как она интеллигентна, как умна, какое у нее сердце, какая душа!.. …

 

***

 

Написать бы нечто такое: безнадежно больные мужчина и женщина влюбляются друг в друга. Оба знают, что все кончено, что жить осталось недолго, но никак не могут сладить с чувствами – любят, и все. У них, у каждого, есть семья, прошлое, множество отношений, обязанностей, но все это утратило смысл, важность пред неминуемо приближающимся концом. Им ничего уже неинтересно, кроме столь запоздало вспыхнувшей взаимной любви.

 

***

 

Я давно заметил, в период, когда женщина нуждается в любви, ее расположения может добиться самый ненавистный ей человек. Так уж устроена женщина, если сильно хочется любви, она как бы теряет разум и, зажмурив глаза, может кинуться в объятия отъявленного негодяя.

 

***

 

Пойдем? – сказал он ей без обиняков и показал пачку с презервативами. Она не растерялась, ответила со спокойной усмешкой:

Что ж ты мне дом показываешь, показал бы хозяина, может, я и согласилась бы…

 

***

 

Целых пять лет наблюдал за сторожевыми собаками в гараже университета. Раньше всей сворой единолично верховодил пес Бамбук, и когда был помоложе, ни одного кобеля не подпускал к своему «гарему», а теперь, когда стал совсем стар и немощен, еле волочит ноги, если «чужак» какой спаривается с какой-нибудь его сучкой, от горя и досады стоит в стороне и жалобно воет, скулит беспомощно, истекая слезами…

 

***

 

Мой приятель-писатель шестидесяти лет сказал о радостных женских криках-воплях во время любви:

Да все они притворяются. Ничего такого от природы не бывает…

Я с удивлением оглядел его. Он ведь всю жизнь считался любовником-искусителем. Боже, это какие же женщины ему попадались или каким же любовником он был!..

 

***

 

Тридцатипятилетняя замужняя женщина видела сон. Рассказывает наутро:

С подружкой попали на нудисткий пляж. Кругом почему-то одни голые женщины, и все сплошь мясистые, жирные, с огромными грудями и почему-то у всех соски в виде свиных пятаков. Не знаешь – к чему такой сон?..

 

***

 

Видя, как в фильме какой-то тип грубо добивается женщины, насилует ее, чувствуешь свою личную вину. Не осуждаешь того типа, не гневаешься – а чувствуешь вину и стыдишься. Отчего так – не знаю.

Может, оттого, что ты тоже мужчина, а может и кто-то из твоих предков так же поступал – и тебя гложет, так сказать, вина на генетическом уровне?..

 

***

 

Броская тридцатилетняя женщина. Трижды была замужем за состоятельными людьми – и всех мужей убили. Однако она не унывает. Она по-прежнему весела и довольна собою – и в четвертый раз готовится выйти замуж. И тоже за богатого человека.

 

***

 

Я должен испытывать благодарность к бывшим своим женщинам, к тому, что они были у меня, что терпели мой нрав, что как-то относились ко мне, что заставляли меня страдать. Что я был бы без них – разных и всяких?..

 

***

 

Ты плохой человек, – сказала она мне с озлоблением. – Ты всем плох. Единственно сносное в тебе – Бог одарил тебя талантом. Но тут нет твоей заслуги. А во всем остальном – я повторяю – ты плох, гадок, омерзителен.

Я малость оторопел. После задумался над ее словами и понял: она во многом права. Многим я плох: я раздражителен, безрассуден и безответственен. Но все это именно потому – что Бог одарил меня хоть малым, но даром, и потому изначально, от рождения – я другой, и ничего с этим не поделаешь.

Вся разница меж нами: она хочет жить и живет, а я думаю о жизни и почти не живу, вернее, живу не так, как живет она, как живут многие, как принято жить. Но кем это принято – никак не пойму.

Да и может ли такое быть, чтоб жена не читала тебя, не интересовалась, чем ты занят, а ты ее по-прежнему любил?..

Мне кажется – может. Любовь гораздо живучее – чем мы привыкли о ней думать. Вот уважения не остается. Но любовь, но жалость, но раздраженность, но придирчивость всегда с тобой.

Не понимаю, как же мне быть, когда весь я уязвлен тяготами повседневной жизни. Когда попрано и потеряно буквально все. Наверное, просто нужно махнуть на все рукой – и уйти в себя – замкнуться в своем: жить только тем, что тебе по душе. В любой ситуации, при любых обидах, утратах, нужно искать в себе что-то светлое и надежное. А там и жизнь, глядишь, наладится, и добрые люди появятся, и душа твоя взыграет и запоет.

Это всегда случается, если не теряешь надежды, и постоянно заглядываешь в себя. Безвыходных ситуаций в жизни нет. Но есть малодушие и чрезвычайный эгоизм в каждом из нас: надо всегда помнить об этом. Надо постараться и немножко отречься от себя, от своей скрытой глубоко внутри гордыни. Тогда людям будет легче с тобой, а тебе будет легче с людьми.

 

***

 

В принципе, наверное, я смог бы развестись с женой. Тяжело, с муками, но смог бы. Но вот без дочери не смог бы жить. Без дочери я просто умер бы. Так мне кажется.

Но ведь она скоро вырастет, выйдет замуж и, скорее всего, жить с родителями не будет. Как же я тогда перенесу разлуку с ней? Тогда – это другое, подсказывает разум. Тогда это естественно. Тогда это природа.

А так, а сейчас, разлучать дитя с отцом – хуже не бывает. Сейчас она нуждается во мне. Сейчас и я нуждаюсь в ней больше – чем когда-либо в будущем может случиться.

Конечно же, сегодня больше всего я люблю свою дочь. Люблю больше своей матери. Больше своего брата. Больше сестер. Больше жены. Больше малой родины. Больше литературы. Больше всей жизни люблю свою дочь.

 

***

 

Ты любишь жену и ребенка. Быть может, любишь тоньше и сильнее, чем любят многие и многие своих жен и детей, ибо у тебя они поздние. Но ты не можешь позволить, чтобы они ограничивали твою свободу. Они могут овладеть твоим временем, твоими интересами, но лишить тебя внутренней свободы, втиснуть в какую-то расхожую форму жизни и управлять твоей душевной стихией, насесть на волю – этого ты не можешь позволить им.

 

***

 

Иногда сижу и смотрю на нежный профиль дочки – и все не могу насмотреться и все дивлюсь: откуда и как она случилась такая вот родная и единственная – неповторимая всем, всем, всем. Так бы сидел всю жизнь и с умиленьем смотрел на милое личико.

 

***

 

Я, наверно, быстро изношусь. В принципе, я уже почти износился, живя только сердцем и нервами.

 

***

 

Думаю о жалости и понимаю, что чаще всего жалеем тех из людей, которых мы обидели. Без чувства вины, без раскаянья – нет и чувства жалости. Можно сказать, чувство жалости есть оборотная сторона чувства вины.

 

***

 

Во сне я сотворил себе образ очаровательной женщины и влюбился в нее. И во сне же знал, что такой женщины не существует в реальности, что я создал ее в своем воображенье, черточку оттуда, линию отсюда, все-все, весь ее облик и ее внутреннюю суть, состряпал из случайных излюбленных женских черт – и до жути влюбился в свое творенье.

 

***

 

Многим людям труднее всего согласиться с н е и м е н ь е м. Как это – другие и м е ю т, а он – н е т. Это его мучит постоянно. Он всю жизнь без остатка тратит на то, чтобы иметь то, что имеют другие.

А я довольствуюсь тем – что имею. Что имеют другие – меня совсем не трогает. Пусть люди имеют. Пусть живут – как могут и как хотят. Я тоже живу– как могу и как хочу. И я ничего такого не желаю, что имеют другие, но не имею я. Иметь только то, что имеешь и не желать большего, самое великое счастье.

 

***

 

Самое противное для меня: поучать других – как правильнее жить. Главное, я для этого не имею никаких оснований. Сам живу безалаберно.

Еще противнее, когда меня поучают – тут уж вовсе хочется выть от тоски.

 

***

 

Совершенно негодное для меня понятие: нужно. Нужно сделать то-то и то-то. Не умею делать нужное. Не могу. Не способен.

 

***

 

Я часто себе не доверяю. Не верю себе. Не надеюсь на себя. А чужим людям и доверяю, и верю, и надеюсь на них. Впрочем, меня частенько подводят как чужие люди, так и я сам.

 

***

 

Кому-то нужно и важно слыть – и это, в общем, легко достигается. Мне же хочется быть – всегда, везде и во всем, но редко мне это удается.

 

***

 

Из жизни – из человеческого общения – совсем исчезло уважение. Никто никого не уважает. Никто никого ни во что не ставит. Каждый себе пуп земли – и при этом ясно видно: всяк мелок и ничтожен. Буквально все на что-то или на кого-то злятся. Почти нет довольных людей.

 

***

 

Мне приснился удивительный сон, вернее, настолько нелепый и дикий, что не знаю, как и записать: будто я запросто, одним легким движеньем снял со своих плеч свою голову, поставил на журнальный столик перед собой и стал спокойно, деловито подстригать усы, подравнивать волосы на затылке моей головы…

 

***

 

Есть люди – живущие в свое удовольствие. Для них вся жизнь – сплошной праздник. Еще есть люди – вечно ждущие праздника, но так и не дожидающиеся. А еще есть люди – их больше всего – не различающие ни праздников, ни буден…

 

***

 

Последнее время замечаю за собой, что в каждом человеке, будь то конченый мерзавец или проходимец, выискиваю и нахожу что-то хорошее. Ни от кого огулом не отмахиваюсь. Раньше я категоричнее относился к людям. Старею – наверное…

 

***

 

Неизменно хорошим поведением отличается только пустоголовый межеумок. Мало-мальски самобытный человек в разное время и в разных ситуациях ведет себя по-разному. Он живет своим внутренним ритмом и своими оголенными нервами.

 

***

 

Ему семьдесят лет. Он честен, вроде порядочен и всегда правильно рассуждает. Но он невозможно тускл и скучен во всем: от одежды, манеры говорить до поступков. Его зовут: Игорь Иванович. Однако он стесняется своего имени Игорь – всем представляется: Егором. Егор Иванович.

 

***

 

Какое мне дело, что обо мне, о том или ином моем поступке, подумает тот или иной человек. Я не сужу никого – пусть и меня не судят. Я ни от кого не завишу, и никто от меня не зависит. Вот все дела – и вся свобода.

Истинно свободным может и должен быть лишь тот, кто наделен исключительным чувством меры и ответственностью за себя. Все в тебе – как добро, так и зло. А остальные люди всего лишь сторонние наблюдатели твоей жизни.

 

***

 

Часто спрашиваю себя: каким я был бы – не занимайся литературой?

Не знаю. Совершенно не могу вообразить. Во всяком случае – ничего от меня сегодняшнего не было бы.

 

***

 

Самое удивительное – видеть окружающую жизнь без себя. Без своего присутствия.

Очень немногие – и то изредка – способны увидеть мир без себя и изумиться: насколько, оказывается, прекрасна жизнь и очаровательны люди, и насколько сам ты, оказывается, жалок узким своим зреньем и ложным самомненьем.

 

***

 

Познать себя – хотя бы только одного себя – вот достойная задача для всякого человека на земле.

 

***

 

Иногда диву даешься: как много всего намешено в тебе, что, если, условно говоря, раскроить тебя, столько разных людей получится. Где же ты настоящий – который из множества составляющих тебя?..

В том-то и сложность, что, коль ты не узнал, не определил, не вычленил из внутреннего хаоса себя истинного, ничего не получится.

 

***

 

Главное – хорошо делать свое дело, и если у тебя что-то путное выходит, если ты успел хоть сколько-то воплотить из того, на что замахивался, что намечал, то в любом возрасте, будь тебе 30, 50 или 70, можешь спокойно и без сожаления умереть. Только мелочные люди хватаются за жизнь из последних сил, мелочные и не совсем уверенные в себе.

 

***

 

Но!..

Я видел себя во сне глубоким стариком – и нравился себе: старым и улыбчивым.

 

***

 

Не уверен, что я своего ребенка воспитываю. Даже сомневаюсь, что я способен воспитывать. Еще более сомневаюсь, что детей можно вообще воспитывать. Во всем этом я усомнился, когда мой ребенок подрос, и между нами сложились определенные взаимоотношения.

Но я убежден, что ребенок воспитывает меня. Воспитывает своей чистотой и нежностью, воспитывает своей добротой и цельностью. Все эти качества утрачены мною – взрослым человеком – и ребенок восполняет мои утраты.

 

***

 

Тихие интеллигентные люди. Отец и сын. Оба поэты. Живут более чем скромно. Из удовольствий позволяют себе только рыбалку. На все остальное не хватает денег. Правда, отец курит, но самые дешевые сигареты. Всюду они вместе, дружные, как добрые приятели. Иногда поздней ночью, когда мать ложится спать, они сидят друг против друга на кухне. Долго сидят – и молчат. Точно говорить им не о чем. На самом деле они боятся расплакаться от беспросветной нужды. Они, чуткие, не хотят ранить один другого, и потому молчат из последних сил, опустив глаза к чашкам стылого чая.

 

***

 

Он работал сторожем на свиноферме. Как-то ночью застал вора. Тот загодя, до закрытия фермы, забрался внутрь и схоронился там, потом завалил борова и хотел вынести в окошко. Но сторож услышал возню, подкрался и схватил того с поличным. Тот начал канючить:

– Гринька, ты это… меня-то того… не заложи. Смотри, не стукани, Гринька, а то конец мне: не впервой попадаюсь. Гринька!.. Боров-то, вот он, лежит, скажешь, колеть стал, сам заколол, а, Гринька?..

Он обещал, что не заложит, и молчал, как ни подступали к нему, как ни допрашивали, как ни грозились оштрафовать или уволить. Он все молчал, что тебе русский партизан в немецком плену, и его с треском выперли с работы. А воришка, спустя месячишко, повторно влип с тем же – и его посадили.

 

***

 

Говорят, мой племянник во всем подражает мне, и я ему завидую: у меня у самого никогда не было человека, кому я мог бы подражать. У меня даже не было обыкновенного наставника. Детство мое прошло без мужчин в семье – без отца и без дедов. Юность и молодость протекали вдали от родного дома, так что не только мужчин, но и женщин – матери и бабушек – не оказалось рядом. Начав писать, тоже очутился в сиротливом одиночестве. Были редкие случаи снисходительного похлопывания по плечу старших товарищей и только: все они были заняты собой, им было не до меня. Так и мыкаюсь по жизни без пригляда. А будь подле меня умный и участливый человек, как много я успел бы…

 

 

***

 

В нашем дворе в пьяной драке убили человека. Понаехала милиция – и замели всех, кто в тот день знался и выпивал с убитым. Забрали и одного бездомного мужичка, доброго и безобидного, но так сложилась жизнь, что остался без жилья и без определенных занятий: перебивается как может. Целый месяц продержали его в заключении, после выпустили, и он рассказывает соседкам:

– Со мной в камере новый русский сидел. Так ему пудовые сумки жратвы носили: колбасы, окорока, икру.

– Ну и что? Какая разница – что и кому носили?..

– Как то есть?.. Он дважды в день, утром и вечером, по большому в туалет ходил. А я уже лет пять в лучшем случае раз в неделю хожу. Есть разница?..

 

***

 

Встречались около двух лет, считай, жили вместе, как муж и жена. Закончив учебу, уехала к себе и еще целый год ждала тебя, зазывая к себе и надеясь, наверное, что, может, если и не приедешь, то хоть ее отзовешь обратно. Но ты молчал, слегка увлеченный другой женщиной, и она вышла замуж. После приехала за какими-то документами, чуть похудевшая, совсем чужая. Уже заметно беременная. Ты хорошо встретил ее, легко и весело, не считая, что малость нервничал, отчего и подтрунивал чуток, безобидно потешался над ее замужеством. Потом проводил с вокзала с хрустким букетиком влажных ландышей, с грустным троекратным поцелуем и парой дорогих, все еще дорогих ее слезинок.

 

***

 

Я научился не дорожить деньгами – когда они водятся у меня. Научился не дорожить вещами. Научился не дорожить книгами. Научился не дорожить никчемными людьми – самый трудный и самый больной опыт: столько сердца тратится. Но я так и не научился дорожить временем…

 

***

 

Дядя В. был крестьянином. Колхозным бригадиром. Полуграмотным мужиком. А вот любил костюмы классического покроя. Раз в пять лет выкраивал денежки – ездил в город: выбирал себе костюм. А куда в селе его носить-то? Круглый год в стеганке и кирзовых сапогах. Только по большим праздникам и надевал костюм. Однако, когда он умер, в шкафу целых пять пар почти новеньких костюмов висели.

Пишу эти слова, и почему-то на глазах стоят слезы – и не поймешь, какие они, эти слезы, радостные или грустные.

 

***

 

В молодости я случайно оказался в гостях в одном доме. Хозяева: мать и три крупнотелые девки, добрые и веселые. Угощали меня чаем с разными вареньями, и все задавали какие-то пустячные вопросы и, не дожидаясь ответа, пускались в хохот. Мать исподтишка с интересом разглядывала меня, разглядывала чуткими умными глазами. Однако я чувствовал себя легко и непринужденно, такие это были открытые и чистые люди. Долго так сидели, и вот мне захотелось покурить, я встал, чтобы выйти на крылечко, но мать подхватилась – почти силком усадила меня обратно за стол.

– Кури здесь, милок, не стесняйся, – сказала она ласково. – Кури, не робей, хоть мужским духом будет пахнуть в нашем бабьем царстве.

После я еще не раз бывал у них. Всегда встречали приветливо и весело, как родного, и все норовили чем-то вкусным угостить. Было видно: мать очень хотела, чтобы я женился на одной из ее девок. Но в те годы не этим была набита моя ветреная головушка. А – жаль: хорошая была бы теща.

 

***

 

Зрелая тридцатилетняя женщина, хотя и не побывавшая замужем, но пожившая, со своей сокровенной сутью, с опытом души и тела, вполне способная обдумать все за и против, прежде чем склониться к поступку, сколь ни засыпай ее словесами – всегдашней шелухой низменных желаний.

– Ты считаешь – так нужно? – спрашивает. – А?..

Он молча кивает, внешне оставаясь спокойным, ожидающим. Все слова давно сказаны, и видно, что она готова, теперь сама, без его помощи, без глупого напора, должна одолеть шипы условностей.

Она еще о чем-то спрашивает, он слышит, конечно, о чем она спрашивает, но не отвечает, просто улыбается и, улыбаясь, берет ее за талию, сажает к себе на колени, и гладит ей жестковатые коротко остриженные волосы, целует в нежную мочку уха, тем временем рука его лезет ей под кофточку, пальцы пробегают по мягкому ее животу вверх и вкрадчиво, едва касаясь, ласкают ее маленькие грудки, плотные и холодные, как носы молочных щенков, она не сопротивляется, но и не отталкивает, она молчит, смежив глаза, часто дышит…

– Зачем? Зачем все это? – вдруг говорит шепотом и без выражения. – Что это тебе даст?

– А тебе? – возражает он так же без смысла. – Тебе что даст твое упорство?

– А-а, будь по-твоему, – говорит она чуть громче, но вовсе линялым голосом. – Одним больше – одним меньше: какая разница.

И встает, начинает медленно и деловито раздеваться. А он чувствует, что все, что зря она раздевается, что между ними более ничего не может случиться.

 

***

 

Убили крепкого мужчину пятидесяти лет. Чуть подвыпив, ночью возвращался домой, и какие-то шальные молодцы проломили человеку череп. На поминках после похорон близкие вспоминали: как он, погибший, в детстве гостил у родной тетки и как ловил малых цыплят и откручивал им головы. За день две дюжины цыплят угробил.

– Отчего ты, негодник, цыплят порешил? – спрашивали его.

– А мне нравится смотреть, как они без головы прыгают…

 

***

 

Молоденькая женщина с малым ребенком едут в троллейбусе. Ребенок – мальчонка, наверное, лет пяти – все пристает к матери: мам, ты купишь мне то-то? Мать отвечает: нет, не куплю, у меня денег нет. Мам, а это-то купишь? Нет, говорю же тебе, сынуля, денег совсем нет. Мам, а вот хоть то-то купишь? Ответ все тот же. Но ребенок не унимается, все канючит, чего бы ему хотелось, но у матери ни на что не оказывается денег. Тогда мальчонка, вконец отчаявшись, решается на шантаж. – Мам, если ты мне ничего не купишь, – говорит с явной наглецой в тоне, – то я папе скажу, как ты дяде Вове… гы-гы-гы… скажу, как ты дяде Вове письку целовала. – Женщина в ужасе – кругом ведь люди. Сгорая от стыда, со слезами на глазах, она грубо хватает сыночка за руку и на очередной остановке выбегает вон из троллейбуса.

 

***

 

Городские тополя живут где-то около 50–60 лет и засыхают на корню и скоро их спиливают или они валятся от ветра. А на моей малой родине тополя живут гораздо дольше и разрастаются до громадных величин – что ввысь, что вширь.

Подростком я взобрался на один такой могутной тополь и срубил ветку. Только одну и самую нижнюю – и она, ветка эта, была толще комлевой части ствола любого городского тополя.

Недавно мой брат с изумленьем спрашивает меня:

– Слушай, мне мама показывала, на каком тополе ты срубил ветку. Как ты туда вскарабкался – на такую высоту и по такому гладкому стволу? И как ты рубил – там же негде стоять и размахнуться топором? Все сельчане до сих пор дивятся: как это ты сумел?..

Смотрю на братца и улыбаюсь: что тут скажешь – сам не знаю, как это я сумел. Одно мне известно точно – сейчас не смог бы. Не хватило бы ни смелости – ни сноровки.

 

***

 

– Мой отец был армянином, – говорит мне симпатичная и добрая женщина, – но я его не помню, он погиб на фронте, когда мне было всего три года. Я росла в русском городе, ходила в русскую школу, вышла замуж за русского человека, мои дети русские люди, я тоже, наверное, русская, потому что не знаю ни одного армянского слова, никогда не была на родине отца, только девичья фамилия да смуглая кожа… но когда, случается, в транспорте или еще где-то плохо отзываются об армянах, меня это оскорбляет…

 

***

 

Поистине дикие, варварские настали времена. Что на телевидение, что в кино, что в литературе – бездарность стала нормой. Кажется, никто даже не догадывается, что бывает талант, художественность, искусство.

 

***

 

Писательское кредо: все чувства и страсти человеческие – мои собственные.

 

***

 

Я почти все и всем всегда прощаю и вовсе не потому, что я такой беспринципный, но потому, наверное, что у меня есть дело превыше всяких обид.

 

***

 

Я заметил, когда долго не пишешь, когда не пишется, начать потом с хоженых тобой привычных троп весьма и весьма нелегко. Гораздо проще начать с чего-нибудь экзотического, с небывалого, с нового – все слова не совсем точны – словом, начать нужно с того, что тебе самому мало известно, что самому интересно, что, если получится, доставит огромное удовольствие, радость: мол, до меня этого не было, это создал я!..

 

***

 

Как много теряем из своей истинной сути, когда мы одиноки, когда нас не замечают, не любят, не восторгаются нами.

Человек чувствует себя самим собой и раскрывается во всей своей полноте, когда осознает свою необходимость.

 

***

 

Я заметил и поначалу немало удивился: журналисты не умеют и не читают художественной литературы. После понял и успокоился: все так и должно быть. Журналисты в своем большинстве не занимаются внутренней жизнью конкретного человека. А именно оттуда, из глубин человеческой сущности, вырастает всякое художество. Наконец – самое губительное – журналисты более всех и охотнее всех судят о литературе.

 

***

 

Пресса, телевидение и официальная нынешняя литература учат человека говорить обо всем открыто и прямо. Учат все низменное выплескивать наружу. Учат ничего не таить, ничего не стесняться, по сути, лишают человека всего сокровенного, лишают внутреннего содержания, лишают душевной тайны. А без тайны человек – животное, чего, собственно, и добиваются.

 

***

 

Как давно я не уставал физически. Не уставал до онемения всех мышц, до полного телесного изнеможения – и не засыпал тотчас, едва коснувшись головой подушки.

А как хотелось бы!..

 

***

 

Я рассказал другу-прозаику, что, когда вышла моя первая книжка, на моей малой родине подходили ко мне совершенно незнакомые люди, обнимали меня и целовали, поздравляли, и мой друг удивился, с откровенной завистью удивился: у него на родине, дескать, такого нет и быть не может, там и родные-то, мол, не всегда поздравят с выходом романа. Я стал толковать ему, что это потому, что моя родина – это юг, там главное – этикет, форма, да к тому же я из малого народа и этим многое объясняется, но в первую очередь, конечно, юг, вежливость и прочие условности.

Кавказец вообще живет одними условностями. Он всегда поступает сообразуясь с общепринятыми в его народе нормами. Он подавляет в себе свою индивидуальную истинную сущность. Она практически никого не интересует, она сокровенна, почти интимна. Он поступает так или иначе потому, что так принято, что так поступали его деды и прадеды.

 

***

 

Ко мне на выходные приехал брат. Зашел в квартиру и, что называется, с порога заявил:

– Я хочу отдохнуть с тобой, но только в незнакомой компании. Мне все равно в женской, в мужской ли, но из наших, из родни, из друзей – никого не желаю видеть. Посидим тихо и поговорим о чем-нибудь легком, приятном, отвлеченном. Можешь такое устроить?

Я подумал и ответил, что да, мол, могу. С тем мы и собрались и поехали к одной моей давней знакомой. Она жила одна, отправив сына на учебу в московский университет. Интеллигентная и весьма образованная, она встретила нас с тихим радушием умной и одинокой женщины. Я познакомил ее с братом. Она с улыбкой заметила, что мы очень похожи.

– Но на сколько он старше – что так сед? – спросила она.

– Он вовсе не старше, – сказал я в ответ, – он просто сив.

Правда, брат на пяток лет моложе меня, но он рано поседел и многие считают, что он старший. Мы оба с броскими тучными усами, но у брата они совершенно белые, а у меня – все еще темные.

Не знаю, сколько там посидели за доброй беседой, но вскоре оказалось, что вино, что мы с собой прихватили, кончилось. Я справился у хозяйки: куда поближе мне сходить за выпивкой. Она подвела меня к окну и с высоты девятого этажа показала ярко горевшую рекламу нужного заведения. Я бодренько спустился вниз и, наскоро купив что надо, вернулся обратно, позвонил в дверь, но мне открыли незнакомые люди.

– Вам чего? – спросили меня.

– Как чего – сбегал вот.

– Куда сбегал?

– Как куда – за выпивкой.

– Вы не туда попали, парень.

Я извинился, повернулся и озадаченно вошел в лифт. Спустившись вниз, я постоял во дворе: как же так, думал я, такого не может быть, я ж только что ушел оттуда. Ведь та же квартира, тот же номер, тот же этаж, да и дом одноподъездный, тут не спутаешь. Я поднялся наверх, но снова мне открыли чужие. У них что-то праздновали, играла шумная музыка, слышны голоса и смех множества людей.

– Знаете, я минут десять назад вышел отсюда, – начал объяснять я. – Там была хозяйка квартиры и мой брат, более никого, и я пошел за выпивкой, а возвращаюсь…

– Но мы же вам сказали, что вы не туда попали, – перебили меня. – У вас свой праздник – у нас свой: не мешайте.

Потом я стоял внизу, не понимая, что происходит. Я вроде не пьян, все соображаю, помню, как хозяйка подвела меня к окну, показала, куда идти, я вышел из этого подъезда, завернул налево, на торце дома еще свернул налево и прямиком вон туда. Я двинулся вслед за мыслью давешним моим путем и, зайдя в магазин, подошел к прилавку, где недавно совершил покупку, все так, все правильно, все то же самое, та же витрина, та же продавщица. Я выбрался на улицу и зашагал в обратном направлении: все точно – этот дом. Так же шел и прошлый раз. Я поднялся на девятый этаж и позвонил. За дверью в несколько голосов зашумели:

– Если, блин, опять этот, накостыляем сейчас, надоел, блин!..

– Ребята, ребята! – заговорил я громко, упреждая худшее. – Не надо злиться, ребята! Ну я запутался – неужто нельзя понять?..

Дверь отворилась. Вывалила целая толпа разгоряченных людей. Во все глаза смотрели на меня. Злобы явной пока не видно было – но она могла вспыхнуть в любой момент: я их и вправду достал.

– Но вы поймите, ребята, я не знаю, что делать…

– Послушайте, может быть, вы не в тот дом попали? – сказала миловидная женщина. – Подумайте хорошенько.

– Как не в тот? Тут он один такой – одноподъездный.

– Да нет же, – возразила она. – В нашем ряду он, правда, один такой. Но чуть выше, мы ж на склоне горы стоим, чуть выше точно такой же стоит. Он малость на отшибе, что ли, одинокий такой. Вы, наверно, оттуда.

Женщина оказалась права: я перепутал дома. Брат встретил меня с легким недовольством: тебя, мол, только за смертью посылать. Я не признался, в какой нелепый переплет влип, отшутился как смог, и мы продолжили вечеринку. Брату очень понравилась моя знакомая, он стал на изумление речист и обходителен. Никогда ранее я не видел его таким. Ей тоже брат понравился. Так что они ворковали себе без умолку. Я же сидел в глубоком кресле, выпивал помаленьку, изредка вступая в общий разговор, и слушал музыку, что приглушенно и ненавязчиво звучала в комнате. У этой женщины хорошая коллекция пластинок на любой вкус. Отчасти еще и поэтому я часто навещал ее. Словом, славно так сидели и отдыхали. Но настала пора опять сбегать за выпивкой.

– Теперь я схожу, – сказал брат. – А то тебя не дождешься.

– Смотри, будь внимателен, – предупредил я. – Не спутай дома.

Он усмехнулся, дескать, он-то не пропадет надолго, он-то не замешкается, он мигом туда и обратно. Но он тоже не скоро вернулся. Я забеспокоился и собрался было выйти за ним, отлично понимая, что он может пойти, что называется, по моим стопам, как он явился, слегка запыхавшись и возбужденный. Он спешно сунул пакет с покупкой хозяйке и устремился в ванную умываться. Я все понял, но ничего не спросил. А на другой день он сказал мне с досадою и недоумением:

– Слушай, что за люди в вашем городе? Помнишь, вчера я в магазин бегал? Так вот купил вина, значит, иду обратно, и как-то так вышло, что по ошибке в другой дом попал, в чужую квартиру позвонил. А оттуда выскочили пьяные люди и с криком: «Ах ты, гад, еще и усы перекрасил!» – напали на меня. Еле ноги унес – такие все злые были – прямо зверюги. Да и при чем тут усы – я их никогда и не красил. А они меня гадом обзывали, что усы перекрасил. Что за люди в больших городах – не пойму: озверели совсем…

 

***

 

Человек удивляется, как это я не могу бросить курить. Сам он курил с двенадцати лет и много курил, по две пачки в день, но в тридцать встретил будущую свою жену – и по ее настоянию смял пачку папирос и швырнул прочь. И как отрезало, признается, с тех пор ни одной затяжки. Правда, с той поры он без ведома жены вообще ничего не делает. Он стал как бы ее тенью – ее блеклым отражением.

 

***

 

Я не совсем свободный человек. Мне еще есть что терять. У меня мать жива. У меня дочь маленькая. Я пока не написал самую заветную книжку.

Свобода, личная и полная – когда ты можешь в любой момент умереть, не причинив близким боли и страдания.

 

***

 

В месячном возрасте наш ребенок угодил в инфекционную больницу. Матери нельзя было находиться постоянно там. Она четыре раза в день приходила туда – кормила ребенка грудью и уходила. А ночью – с восьми вечера до восьми утра – вовсе запирали больницу и никого не впускали. И так целый месяц. Все наши дни и ночи проходили в переживаниях. И в слезах жены. И ближе всего друг к другу мы были тогда…

 

***

 

Главная моя беда: я страшно чувствителен к словам и поступкам людей. Часто людей чужих и совсем мне ненужных. Малейший оттенок фальши или предательства задевает меня и оскорбляет.

 

***

 

Что тебя предали – это так себе, это можно пережить, поволноваться и забыть, не ты же предал – тебя предали: тут даже какая-то эгоистическая удовлетворенность наличествует. Но когда тебя унизили, особенно, если унизили люди ничтожные, горечь и гнев долго тебя не отпускают, держат в тисках оскорбленности и недовольства всей жизнью.

 

***

 

Я никогда не любил ничего расхожего – отчего все кругом сходили с ума. В юности, к примеру, когда все или почти все страстно увлекались битлами, я был спокоен и равнодушен. Я даже недоумевал, не понимая, чего же в них такого, хотя со временем, когда страсти поутихли, мое отношение к ним отчасти изменилось. Никогда не любил писателей или произведения, о которых кричали на каждом углу. От меня всегда отскакивало все шумное и модное – и тут нет ни позы, ни кокетства, ни тем более какого-то осмысленного отвержения. Просто такова моя природа.

 

***

 

Говорят: жизнь всякого человека достойна целого романа. Конечно, о каждом встречном я не могу написать роман, но запечатлеть его двумя-тремя фразами я еще в силах – что и делаю с удовольствием.

 

***

 

Заснуть бы – и проснуться другим человеком. Пускай во многом я останусь самим собой. Пускай останется моя внешность. Моя биография. Мой характер. Мой темперамент. Только память о себе – о многих и многих своих поступках – чтобы исчезла.

 

***

 

Я никому ничего не обещал. Не обещал моим землякам – удинам. Не обещал матери. Не обещал сестрам и брату. Не обещал жить так-то и так-то и делать то-то и то-то. Я никому ничего не обещал и никому ничего не должен. Я ответственен только перед собой.

Жить – как живут многие, почти все, удины, от свадьбы до свадьбы, от похорон до похорон – я не могу.

У меня свой путь. Я выбрал свою дорогу. Может, в чем-то сравнительно легкую, а в чем-то и невыносимо тяжкую.

 

 

***

 

Иногда кажется, что в литературе сегодня окончательно победили наглецы и пустозвоны.

Но это не так, конечно. Просто сейчас они на виду – на страницах прессы и на экране.

Они – муть смутного времени. Пройдет совсем немного – и они сойдут на нет. Я в этом уверен.

 

***

 

Главное, не разорение страны, отечества, государства, хотя это тоже ужасно. Гораздо важнее и страшнее: разор сердец, разор душ, разор нравов.

 

***

 

Я самый обыкновенный и простой человек. Но мой образ жизни не простой и не обыкновенный – не как у всех обыкновенных и простых людей. Это-то тяжелее всего: быть как все – а жить не как все. В то же время в чем-то писатель счастливее всех остальных людей – он постоянно живет ожиданием: вот скоро, может быть, он напишет что-то дельное, вот выйдет рассказ в журнале или издастся книжка. И так до смерти: всегда впереди смутно маячит что-то светлое и приятное. В этом смысле писатель не стареет.

 

***

 

Бунин написал о Чехове:

«У Чехова каждый год менялось лицо».

Как гениально!..

Не то гениально – что Иван Алексеевич это замечал.

А то – как сложно, как глубоко, как тяжело, на износ, жил Антон Павлович. При всей видимой легкости как манеры письма, так и образа жизни.

 

***

 

Сперва у нее был лишь я. Потом – я и ребенок. Потом – ребенок и я. Потом – меня как бы не стало: остался только ребенок. Таков обыкновенно в семейной жизни путь всякой женщины, всецело отдающейся своей природе. Особенно – если ребенок девочка.

 

***

 

Раньше меня все время тянуло домой. Где бы ни находился – рвался к себе: к жене и ребенку. Теперь часто вовсе не хочется возвращаться к своим. Они отдаляются от меня. У них свой маленький мирок. Я им особо и не нужен. Мой мир – тем более. Жена вконец… обабилась. Я это без иронии говорю. И без осуждения. Так оно есть. Не только у меня. Так – у многих. А дочь – еще ребенок, и интересы матери ей ближе потому, что сама в будущем женщина. Но она все еще любит меня. Я это ясно вижу. Пока еще любит. Самый близкий мой человечек – и последний, пожалуй, кто искренно и нежно любит меня. Дочери всегда любят отцов. К тому же сегодня у меня она – самый главный мой учитель. Она учит меня жизни. Учит совестливости. Учит радости. Учит ответственности. Учит оптимизму. Многому – почти всему – она учит меня. И я ей благодарен. А то мы привыкли благодарить стариков – вроде умудренных жизнью. На самом деле ни один старик – будь тот самим Л. Толстым – не сравнится с неподдельной гениальностью ребенка.

 

***

 

Моя дочь в подростковом возрасте. Разумеется, во всем гнет свою линию. Жена и я часто недовольны ее поведением. Часто упрекаем и корим. Часто наставляем. И вот однажды дочь говорит мне:

– Пап, а какой ты хотел бы меня видеть? Какая я тебе понравилась бы?

Я задумался – и долго не мог ничего ответить. Потом сказал:

– Я хотел бы тобой гордиться, дочка. И все, пожалуй.

 

***

 

Всё твердят: счастье, счастье, счастье. Человек, мол, живет, чтобы быть счастливым. Я и не знаю, что это такое – счастье. Это когда у тебя все хорошо и светло и покойно на душе? Так этого не бывает в полной мере или почти не бывает. А если и бывает – то ненадолго, мгновение какое-то. Лично я, кажется, ни одной минуты в жизни не испытывал счастья во всей полноте – так, чтобы забыть обо всем печальном и горьком, чем с детских лет отягощена моя судьба. Обычно я всего лишь стремлюсь к счастью, в то же время точно зная, что никогда не обрету желанного состояния. Да так и должно быть, видимо, человек обязан жить и трудиться в поисках счастья – а там уж как получится. Тут важен сам поиск, сам путь, само движение.

 

***

 

Муж моей сестры рассказывает, как он начинал работать учителем физкультуры:

– Как пришел в школу, мне дали два бревна, три коня, два мата и один канат…

Все смеются над ним. А он стоит и хлопает глазами, не понимая, над чем так смеются.

Ему далеко за пятьдесят. Но он до сих пор часто вспоминает, как когда-то служил в армии. Жена упрекает его:

– У тебя что, несчастный, в жизни больше ничего не было, что все время о службе в армии говоришь?..

 

***

 

Я, наверно, кое-что начал понимать в себе. В жизни – тоже. Но легче мне не стало. Понимание – еще более усложнило все.

 

***

 

Нельзя жить полнокровной жизнью – и не презирать себя. Подлее себя я и не знаю никого. Чужую подлость можно как-то перенести, переварить, забыть, в конце концов. Но твоя подлость всегда с тобой.

Самое жестокое в человеке – его память о себе нехорошем. О своих неприглядных поступках. Как много гадкого совершает человек – страшно подумать – страшно оглянуться назад. И неотступно совесть терзает.

Каждый человек в плену вольных или невольных своих поступков. В плену привычек. В плену характера и темперамента. Плен этот – судьба – самое тяжкое, пожалуй, самое безысходное заточенье.

Я не однажды пытался совершить побег из своего заточенья – безуспешно. Всякий раз возвращался обратно – надломленным и печальным. Но все еще не оставляю надежды…

 

***

 

Не правда ли, иногда писатель похож на девку из стриптиза. Так же, как бесстыжая девка, публично обнажается. Никуда не денешься – таков он, таков, таков!..

 

***

 

– Я просто женщина. Женщина, и всё. Понимаешь?..

Я ее понимал. Очень даже понимал, прожив с ней целых пятнадцать лет. И каких лет!..

 

***

 

Александра Петровича я мало знал – так что сочинять ничего не стану. Запишу только то, что доподлинно мне известно. Крепкий и улыбчивый, жизнерадостный человек, он мне нравился. Он мне нравился, но его семья – жена, дочь и сын – не нравились мне.

Приезжая к сестре, я изредка встречался с этим семейством. Жили они по соседству. Жили по-деревенски – как и все кругом: огород сажали, картошку вдали от дома, скотину держали, две дойные коровы, телята, пяток поросят, птиц всяких за сотню. Хотя дом у них был со всеми удобствами: тут тебе и ванная, и унитаз, и паровое отопление, и телефон, словом, на дворе – деревня, а в доме – город. Лучшего и не пожелаешь.

Со всем этим хозяйством Александр Петрович ладно и ловко управлялся. К тому же он работал директором школы, жена его тоже была учительницей, в отличие от всегда деятельного и подтянутого мужа, вся такая вялая, рыхлая, с жирным загривком, ленивая бабенка, часами высиживающая перед зеркалом. Дочь тоже при школе обреталась, выдавала книжки в библиотеке, самая банальная трещотка и пустомеля, в двадцать пять лет успела дважды выскочить замуж и разойтись, везде и всюду в донельзя короткой юбчонке, напоказ бледные, с синяками, дряблые ляжки, старательная, вымученная улыбка на бесцветном лице, с неизменными нотками распутства в голосе. А сын после десятилетки без дела шлялся по деревне, курил и выпивал, если предлагали, без конца влипал в какие-то передряги и отец выручал его. Такая вот семейка в полном составе однажды сидела в гостях у моей сестры по случаю моего приезда. Я общался только с Александром Петровичем. Не знаю, как случилось, но после первых же встреч, когда мы еще не успели о чем-либо толком поговорить, появилась некая внутренняя близость меж нами, хотя ни он, ни я, наверное, не смогли бы объяснить, отчего так произошло, отчего совершенно разных людей вдруг потянуло друг к другу. В тот раз тоже хорошо так сидели и беседовали о чем-то, как неожиданно, в самый разгар веселья, Александр Петрович встал из-за стола, извинился и сказал, что ему нужно сходить домой подоить коров. Я поинтересовался: почему не жена идет доить коров? Оказалось, она не умеет. Так вот, – с грустной улыбкой признался Александр Петрович, – почти тридцать лет живет в деревне и не умеет доить. Жена его лишь мельком глянула на мужа сытыми сонными глазами и, хмыкнув, пожала плечами, точно не понимая, о ком и о чем идет речь. А дочь?.. – дочь с деланным удивлением обронила пренебрежительное: еще чего!.. – и затараторила о чем-то постороннем. Признаться, тогда я не придал этому особого значения, будучи слегка навеселе, да и Александр Петрович отлучился ненадолго, скоренько обиходил скотину, подоил, задал корм и вернулся. И мы продолжили застолье. Я никогда и не вспомнил бы обо всем этом, не случись впоследствии непоправимое.

Городская суета затянула меня – и я долго не ездил в деревню, а когда, наконец, собрался и поехал, то с ужасом узнал, что Александр Петрович покончил с собой. Стоит ли говорить, что это потрясло меня. Однако ничего – опять же – сочинять не расположен, перескажу то немногое, что знаю наверняка. Да и как о таком можно иначе, он ведь не оставил ни завещания, ни записки пустячной, ничего. Известно только, что за последний год семейных неприятностей у него заметно прибавилось. Во-первых, дочь по третьему заходу вышла замуж, но не прожила и двух месяцев, в кровь разодралась с мужем и прискакала к родителям. Во-вторых, сына призвали в армию, отец надеялся, наверное, что там-то уж научат его уму-разуму, но не тут-то было, через полгода, удрав из части, сын явился домой. Отец взял его, как малого ребенка, за руку и отвез обратно, что называется, из рук в руки передал командирам, и едва вернулся в родную деревню, сын вновь тут как тут, на этот раз отец как следует проучил его кулаками и снова повез к месту службы…

Ах, Александр Петрович, Александр Петрович, как я понимаю, что творилось в твоей душе – какие муки ты терпел! С женой плохо жил, но из года в год тянул привычную лямку и верил, видимо, верил и надеялся, иначе и быть не могло, что дети вырастут и обрадуют – а на деле вон как вышло…

В тот злосчастный день он с утра был в школе, как обычно, занимался своими директорскими делами. Никто из учителей ничего такого странного в его поведении не замечал. Но – факт: в обед он раньше жены и дочери пришел домой, достал из чулана веревку, набросил на газовую трубу, что тянулась по-над верхней дверной притолокой, влез головой в петлю, затянул узел и, запоздало поняв, что ступнями касается пола, подогнул ноги в коленях и повис… минутой-другой позже в дом вошла дочь и не закричала, застав такую картину, не перерезала веревку, не позвала соседей, что жили за стенкой, а выскочила наружу, аккуратно заперла дверь и понеслась в сельсовет – к властям: подите, мол, поглядите – чего отец мой учудил!..

С тех пор прошло три года. На могиле Александра Петровича пока нет памятника. Сын за какие-то армейские проделки угодил-таки в тюрьму. Жена и дочь по-прежнему работают в школе. В деревне с ними не общаются – ни к ним никто не ходит, ни они никуда не ходят. От хозяйства тоже не осталось ничего. Продали скотину, продали поросят, продали все и накупили себе всякой одежки впрок. Забросили и огород сажать, считай, совсем горожанками заделались: только и знают, на работу и обратно, в школу и домой. И – все.

 

***

 

Кругом – пустота. Много людей – но нет человека. Нет личности. Личность сегодня задвинута на задворки жизни. Место личности занял прохиндей из толпы.

 

***

 

– Что такое сегодня твой внутренний мир?

– Его просто нет. Там одни только руины…

 

***

 

Жил-был такой-то парень. Что-то любил. Что-то не любил. Вот и весь писатель. А то нагородили столько высокопарной чуши…

 

***

 

В поведении ты можешь быть каким угодно. Мне это не интересно. Мне важно – каков ты внутри. Каков ты душой и сердцем.

 

***

 

Коли человек в окружающих, в друзьях и родственниках, норовит углядеть одно лишь негативное: с упоением рассказывает, что тот-то, мол, там-то вел себя непотребно, того-то объегорил, а этого обмишурил, знай, что такой человек сам нечист, что, выискивая и находя в близких все дурное, старается обелить себя в своих же глазах, как бы говоря: не один я так дурен, почти все окружающие таковы…

 

***

 

Мы жили в одном селе, учились в одной школе, но между нами, между тем, как жила его семья и как жила моя семья, ничего общего не было. Я с самого детства не вылезал из-под вязанки дров, хвороста, наравне с взрослыми работал в поле, на сенокосе, в ореховом саду, на табачной плантации, а он ничем этим не занимался, будучи сыном состоятельных родителей и живя на всем готовом. Он только учился в школе – вот все его обязанности. Как же теперь мы можем видеть и чувствовать этот мир одинаково?..

 

***

 

Маяковский, конечно, был талантлив. Но он никогда не отдавался поэзии полностью. Он всегда помнил о себе, всегда себя спасал, себя оберегал, себя обеспечивал, себя тешил. Все делал со знанием дела, и шел на все, чтобы быть на виду и на слуху. Ничем не брезговал. Но от природы был одарен талантом – и потому не спасся от своего же вероломства. Случайно выскочило точное слово – его характеризующее: вероломство. Во всем.

 

***

 

Неплохое ведь правило: мечтать всякий раз о самой малости – и если получается чуть лучше, чем намечал – быть безмерно счастливым.

 

***

 

Он говорит, что жена его страшно ненавидит меня. Ненавидит без видимых на то причин – удивляется он. Однако я знаю, догадываюсь – отчего она так ненавидит меня. После того, как я много лет назад слегка повздорил с ней из-за мелких купюр в моей рукописи, она, работая в журнале, изрядно нагадила мне, о чем исправно доносили мои доброхоты. И теперь не может простить себя. Она, может, так думать и не умеет, но каким-то животным инстинктом чует, что была настолько низка, подла, что это ее неосознанное чувство собственной вины переродилось у нее в ненависть по отношению ко мне – свидетелю ее подлости-низости.

 

***

 

Я заметил: самые брезгливые люди – обычно сами неряшливы и противны. Без чувства брезгливости и не глянешь на них.

 

***

 

– Не обращай внимания на мелочи, – говорят мне. – Что ты изводишь себя по пустякам? Пощади хоть свои нервы.

– Да как не замечать мелочей, – возражаю, – когда я только ими и живу. Все живут пустяками. Вся жизнь состоит их них.

 

***

 

Как трудно уйти от привычного. От однажды принятого на веру. Помню, как я видел шестипалого человека, и как мне противно было смотреть на его руки. А там ничего такого безобразного: просто над большим пальцем торчал еще один палец. Вместо пяти – шесть пальцев. Что меня не только раздражало, но вызывало омерзение. И все потому – что непривычно.

 

***

 

– В войну было легче, чем сейчас, – сказала моя мать. – Тогда знали, что война и что рано или поздно она кончится – и терпели до поры. А сейчас нет веры – что когда-нибудь кончится эта тяжкая жизнь – и потому хуже…

 

***

 

Оторванный от своих корней человек, лишенный традиционных занятий, бывает жалок и смешон. В молодости я недолго жил в древнем среднеазиатском городе. Помню, как простому дехканину – обыкновенному крестьянину, значит, приехавшему из далекого кишлака, предоставили благоустроенную квартиру на четвертом этаже. Самую большую пятикомнатную квартиру – как многосемейному. Через несколько месяцев соседи, жившие этажом ниже, заметили, что потолки их квартиры, пошли темными пятнами, сыреют ото дня в день, а скоро стала отваливаться штукатурка и начала сочиться влага. К тому же протекали потолки не на кухне или в ванной, а в жилых комнатах. Сколь ни бегали наверх, как ни кричали на хозяев злополучной квартиры, что заливаете, мол, дайте хоть глянуть, что у вас там творится, никого не впускали. Обратились к властям и вместе с милицией взломали дверь и обнаружили вот что: дехканин загнал многочисленное семейство в одну комнату, а в остальные мешками натаскал землицы и посеял всякую огородную зелень и дважды в день поливал из лейки.

 

***

 

В юности я работал на плодоовощном консервном заводе. В так называемом тарном цехе, где на огромной территории под открытым небом стояли сплошные штабеля стеклянных банок. С высоты птичьего полета, вероятно, цех походил на голубовато-зеленое озеро – и туда слетались дикие утки. Ночной сторож каждое утро уносил домой связку дичи.

 

***

 

Когда наши подружки, наши любовницы, не знаю, как еще назвать этих прелестниц, всегда веселых и беззаботных, и год и два бывших с нами и ни на что не претендовавших, выходят замуж за других, при встрече с ними через какое-то время так и хочется обо всем расспросить ее, о самом интимном и в мельчайших подробностях. Но когда наши возлюбленные, мучавшие нас и мучимые нами, выходят замуж, ни о чем таком знать не хочется, более того, если они случайно, по старой дружбе, так сказать, что-то такое пытаются рассказать, это раздражает и оскорбляет всякого мужчину.

 

***

 

Красивая замужняя женщина заходила ко мне в кабинет, садилась напротив и начинала говорить, говорила обо всем и ни о чем, то смеясь, весело, то грустно, с долгими паузами. Я чувствовал, в ней происходит что-то важное и глубинное, быть может, ей даже хочется открыться мне, излить душу, но чего-то остерегается.

Крупная, высокая, но изящная, всегда изысканно одетая. Ни одна черта ее внешности не раздражала, разве только слишком резко очерченные ноздри. Когда я сидел за столом, а она, бывало, стояла предо мной, стояла очень близко, так, что я лицом ощущал жар ее сильного и, как показало время, ждущего, жаждущего крепкой мужской ласки-расправы холеного тела, эти ее ноздри отталкивали меня.

Так между нами ничего и не завязалось. Через год она сошлась с главным инженером нашего предприятия, одним махом разрушив две семьи с двумя детьми в каждой.

 

***

 

Выйдя замуж, женщина как бы напрочь забывает прошлое. Живет без памяти о былом. Живет только настоящим, строя будущее.

 

***

 

– Да что это такое – всего один ребенок? – говорит он мне. – И то дочка. Надо еще рожать.

– Милый мой, – отвечаю. – У нас кошка ни разу не рожала – знаешь, почему? Потому что это ответственно для нас – для хозяев кошки. А ты говоришь: второго ребенка завести. В наше-то время.

 

***

 

Поистине: умом Россию не понять. Вроде все кругом озабочены страшной бедой – терроризмом. Что ни день, в стране взрываются дома, рынки, захватываются заложники. Самая главная мишень террористов – армейская техника и вообще всякие войсковые учреждения. Но удивительную штуку я недавно обнаружил в нашем городе. В самом центре, недалеко от железнодорожного вокзала, расположена войсковая часть. Рядом с контрольно-пропускным пунктом – пятиэтажное здание офицерского общежития, как черным по красному выведено на табличке, точнее говоря, общежитие на четырех верхних этажах, а на первом этаже раньше была армейская столовая, теперь же там – в это трудно поверить, но это так, так! – самый банальный вещевой рынок. То есть всяк кто желает, может зайти и оставить какую угодно бомбу!..

 

***

 

– … Знал бы ты, как я боюсь себя, – признался он однажды мне. – Как держу себя в руках – чтобы не ударить ненароком какого-нибудь мудака. Часто безо всякой на то видимой причины. Прямо еле сдерживаюсь – засунув руки в карманы и крепко сжав кулаки. А то за столом, бывает, боюсь смотреть на нож или вилку. Боюсь с высокого этажа глядеть вниз. А ночами лежу без сна и навязчиво думаю о бритве на своем запястье. Равно боюсь как ударить человека, так и самому себе воткнуть нож в грудь. Всего, всего боюсь, и знаю, что я не псих, и что я не один такой, нынче очень много людей, измученных донельзя, готовых на все, почти утративших контроль над собой…

 

***

 

Беда не в том, что евреи любят только своих евреев. Беда в том, милый человек, что мы, христиане, не то что не любим, прямо ненавидим друг друга…

 

***

 

У меня нервное переутомление, угнетенное состояние, мне ничего не интересно, я равнодушен и к друзьям, и к женщинам, и к самым близким людям, жене и дочери, я не могу думать о чем-то дельном, не могу ни писать, ни читать, и все кругом меня раздражает, и я все повторяю про себя или вслух, чаще, конечно, про себя одно и то же слово: тварь! тварь! тварь! И это продолжается месяца три, а может и того дольше, и до сих пор мне казалось, что мне вконец обрыдла вся окружающая жизнь, все люди, близкие и не очень, и что словом «тварь» я выражаю свое отношение как к неприглядным явлениям жизни вообще, так и к конкретным людям, в частности, но сегодня как-то задумался и понял, что нет, что слово это – тварь – обращено к самому себе, к своей собственной персоне, такой вздорной последнее время и такой мерзкой, так осточертевшей…

 

***

 

– Только раз в месяц… четыре минуты. А так – спокойной ночи – и спиной ко мне. Бывает, целый день угрохаю, сварю прекрасный обед, приведу себя в порядок, надену самое лучшее свое платье, надушусь французскими духами, накрою стол, поставлю шампанское, а он поест, выпьет, в благодарность поцелует меня в щеку – и на боковую. И я готова бываю убить его!.. А то покуражусь: одену его в лучший костюм и скажу: «Иди измени мне, измени, чтоб хоть знала я!..» А он стоит и лыбится – и все. Тьфу!..

– А может он… это?.. – возразил я. – Может – весь вышел, а?..

– Да какое!.. Только дотронешься – восклицательный знак! Просто не хочет. Никого не хочет. Все думает о чем-то. Думает и вздыхает. Вздыхает и думает. Днем и ночью. Эти вздохи достали меня вконец, и вчера ночью не выдержала, взяла и чуть не откусила этот чертов знак препинания. Прямо в кровь искусала – а орал, орал-то как! Скотина этакая – видишь ли – больно ему. А мне, значит, не больно, а я, значит, терпи его пустые охи-вздохи. Все – разводимся! Пусть теперь один вздыхает. Хватит!..

 

***

 

Бог сотворил человека с любовью. Бог сотворил человека по своему образу и подобию. Сотворил – и как бы забыл про него, про человека, не помогает и не мешает. Полностью предоставил самому себе, как бы говоря: я сделал для тебя все, что мог, теперь ты от меня свободен, но и ответственен за себя – за свою земную участь. Вот откуда вся мировая мудрость…

 

***

 

Я иду своей дорогой, – сказал я. – И мне все равно, что тот или иной человек думает обо мне.

– Да ведь каждый идет своей дорогой, – возразили мне. – У каждого человека – своя дорога…

У каждого?.. Если бы… У многих, мил человек, нет никакой дороги. Она им и не нужна – дорога. Потому что они никуда идти не хотят. Они топчутся на месте – и всем довольны. Смысл всей их жизни – топтанье на месте.

 

***

 

Уже и не помню, то ли во сне, то ли наяву отец просил меня забрать его из лечебницы. Как всегда, он не узнавал меня, конечно, не знал, что я его сын, но видел и понимал, что я близкий ему человек – и умолял меня забрать его домой. Но я не мог этого сделать, живя не дома и не на родине, и до сих пор не в силах простить себе, что обманул его, обещал, что поговорю с врачом и заберу его, и обманул…

 

***

 

Я не помню ни одной отцовской ласки. Без сомнения, в раннем детстве отец и любил и ласкал меня, первенца своего, но я вот не запомнил ни одного случая.

 

***

 

Он работал почти во всех толстых литературных журналах. Но начинал с регионального издательства. Года три редактировал стихотворные сборники местных поэтов. В ту пору он часто забегал ко мне, и мы подолгу чаевничали и вели бесконечные разговоры о литературе. Точнее, он-то говорил только о поэзии, откровенно признаваясь, что ни русской, ни зарубежной прозы толком не знает, и судить о ней не может. Но однажды он заскочил ко мне разгоряченный и радостный и с порога выложил:

– Все! Бросаю издательство – перехожу в журнал!

– Но там П. заведует поэзией. Он что – уволился?

– А я не в отдел поэзии. Прозой буду заниматься.

– Как – прозой? – изумился я. – Ты ж не знаешь ее.

– Не знаю – так поднатаскаюсь. Да и ты поможешь.

Я в недоумении пожал плечами. И он стал заправлять прозой в толстом журнале. И тут такое началось… с каждой рукописью, со всяким пустячным рассказиком бегал ко мне. Я читал и высказывал свое мнение, он подхватывал рукопись и стремглав бежал в редакцию. Впоследствии я узнал, что не только ко мне он втихую носил рукописи. Были еще какие-то люди. Скоро он начал ездить в столицу, шастал по редакциям всесоюзных журналов и подбирал у них все то, что по тем или иным причинам не шло там. Так вот он ловчил и выкручивался и со временем прослыл дельным редактором прозы – и его перетянули в самый знаменитый центральный журнал. Однако там, видимо, очень скоро раскусили его и он переметнулся в другое издание. Потом – в третье. С тех пор где и кем только ни сотрудничал мой давний приятель. Теперь же, говорят, подписывает фотографии с обнаженными женскими телами в глянцевом журнале и зарабатывает неплохие денежки. И – всем доволен.

 

***

 

Ты старомоден – это ясно: ты хочешь достойно жить и достойно умереть. А все блага мира – как известно – достаются недостойным.

 

***

 

Самые распространенные мужские удинские имена двадцатого века: Алексан, Иван, Франц, Валод, Сергей, Юрий, Эрнест, Маис и др.

Часто внешние события и явления – порою очень далекие – влияли на то, как тот или иной удин назовет ребенка. От Пушкина, наверное, пошло имя – Алексан, от Ленина – Валод, вообще от русских – Иван, от войн с немцами – Франц, от Хемингуэя – Эрнест, от Гагарина – Юрий, от Есенина – Сергей, от майских праздников – Маис…

Но что интересно: от Сталина – ни одного имени. Странно, ни один удин не назвал ребенка – Иосифом.

 

***

 

– Вот все кричишь: воображение, воображение. А для чего нужно воображение?

– Для того чтобы почувствовать, что чувствует другой человек. Чем и как живет.

 

***

 

Жуть просто, сколько самоуверенных литературных евнухов среди пишущей братии.

 

***

 

Часто безликие люди держатся тесной стаей. Кучкуются по каким-то мелочным интересам и общаются легко и беззаботно. Все у них обычно ладится. Вообще всякая толпа состоит из безликих людей.

 

***

 

В 70-е годы ХХ века частная жизнь в нашей стране была почти безглагольной. Люди жили одними эпитетами. Нюансами. А сегодня, в начале ХХI века, жизнь кажется совершенно глагольной. Сплошь динамичной. Почти нет места эпитетам. Нюансам.

 

***

 

Меня, бывает, обвиняют: в своей прозе, мол, ты не такой – какой в жизни. В прозе ты лучше. Но ведь так и должно быть, милые. Я вам не житейские реалии переписываю. Я наново создаю свой мир. Маленький – но свой. Это очень важно. Пожалуй – важнее всего, коль ты взялся за перо: создавать свое – ни на что не похожее. Как ни парадоксально – это-то и сближает тебя с совершенно разными людьми. Ты становишься понятным и близким, если не всем, то многим.

 

***

 

Случается – спрашивают: что самое главное в жизни писателя?

Отвечаю: самоограничение.

Все вокруг могут желать и добиваться чего угодно. Но ты должен ограничить свою жизнь познанием себя. Ты мостишь путь от себя к людям – и от людей к себе. Вот и все.

Такая жизнь, без сомнения, трудна и не всякому под силу. Но всякий и не становится писателем.

 

***

 

Писательство… точнее, коль уж ты начал писать, это как девушка, утратившая девственность… обратно ничего не вернешь…

 

***

 

У писателя почти не остается сил ни на что, кроме писания, не времени, а именно – сил, физических и душевных, потому он не может жить, как все, как многие живут, хорошо отлаженным бытом и в согласии с близкими.

 

***

 

Ты как дитя – любишь всех людей. Но не все люди любят тебя. И потому ты всегда обижен на жизнь и глаза твои всегда готовы наполниться слезами.

 

***

 

Душа моя суровеет из года в год, портится характер, нервишки никуда не годны потому, наверное, что я не имею возможности побывать на малой родине. В родном селе я всегда мягчел норовом, становился добрее и созерцательнее…

 

***

 

Я должен освободиться от ностальгии или, точнее, от постоянного гнета малой родины – иначе ничего путного больше не напишу.

 

***

 

Что бы ты ни написал и как бы ни написал – в провинции тебя не заметят. В провинции люди заняты самими собой. В провинции мало кого интересует свой – из своих. Вот если этот свой в столице стал своим – сделал успех или хотя бы наделал шуму – тогда: да! Тогда он – наш! Тогда наша земля взрастила!..

 

***

 

Сижу во дворе в шесть утра. Курю себе в тишине и думаю о своем. Подходит ко мне девчушка из соседнего дома и говорит:

– Дядя, вы на каком этаже живете?

– На третьем, – отвечаю. – А чего тебе?

– А вы не знаете Наташу с четвертого этажа? Она еще курит и с мальчиком встречается. Не знаете?..

– Нет, наверное, – говорю. – Нет, вряд ли я ее знаю.

– Она обещала на пляж со мной поехать, – продолжает девчушка, вся рассудительная и серьезная, – а все не выходит. Я уж устала ждать ее. И есть хочу, и устала совсем, а ее все нет, не знаю, что делать. А позвонить к ней в дверь – боюсь: вдруг она с мальчиком.

– Сколько же тебе лет? – спрашиваю. – И чего это в такую рань тебя одну отпустили на улицу?

– Мне семь лет – я уже большая. Мама с папой пьют уже сколько дней, еду не готовят – и я вся голодная хожу. Вчера вот Наташа накормила и обещала на пляж с собой взять…

 

***

 

Был такой нелепый и постыдный случай в моей жизни. Лет десять я не виделся с одной из моих сестер. Когда я уходил в армию, она училась в девятом классе, а после службы жизнь подхватила и понесла меня, швыряя от одной крайности к другой, сестра же тем временем вышла замуж на чужбинку, и вот так долго не довелось свидеться. Но как-то приехал в родное село на побывку. У матери застал множество гостей, что-то такое праздновали, теперь уж запамятовал, что именно, да это и не важно, главное, все были рады мне и я был рад всем, кровной родне и соседям, но одну женщину с двумя детьми я не узнавал, хотя она более всех рассыпалась в любви и нежности ко мне. Я кивал и улыбался, вглядываясь ей в лицо, вслушиваясь в звуки ее голоса, чувствуя, что она очень близкий мне человек, но не единой знакомой черты не находил и часа полтора, наверное, мучился, пока кто-то не обратился к ней по имени и я ни понял, что она моя родная сестра. До сих пор удивляюсь, вспоминая, как могло такое случиться, точнее, как может измениться человек за какие-то десять лет. Именно сестра изменилась. У меня затмений не бывает – я на память не жалуюсь: обычно с ходу узнаю людей, с коими не встречался и по сорок лет.

 

***

 

Ты очень нежно любил жену в пору ее беременности. Она тоже очень нежно любила тебя в ту пору. Любила не как мужа, не как мужчину, а как бы дружка по детским играм. Вы оба тогда походили на малых детей. Такие внимательные и непосредственные. Бывало, она говорила:

– Ой, мне чего-то хочется поесть. Ты не знаешь, чего я сейчас хотела бы поесть?

– Не знаю, – отвечал ты с улыбкой. – Ты подумай и скажи: чего бы ты хотела – и я тебе подам.

Иногда ты ей читал вслух. Читал любимых тобою писателей: Чехова, Бунина, Ю. Казакова, Г. Семенова, В. Лихоносова. Она чутко слушала и ты, отрываясь от книжной страницы, видел, что ей тоже нравятся эти писатели, что она тоже любит их, хотя раньше имела о них весьма смутные представления. Словом, вы были по-настоящему счастливы. Ты ни разу не был недоволен ею, и она ни разу не была недовольна тобою. Только однажды, в самый последний вечер, случилось меж вами такое легкое препирательство:

– Ой, кажется, схватки начинаются, – сказала она.

– Да? Значит, надо позвонить, вызвать скорую.

– Нет, не надо. Подождем чуток. Может – ошибаюсь.

Ты сидел и развлекал ее шутливыми разговорами. Скоро она опять говорила:

– Ой, все ж, наверно, пора. Нет, погоди, не надо звонить.

– Ты что, милая, дай вызову. Так нельзя. Приедет врач и…

– Ладно, звони. Нет, постой, не надо. Ах, как ты хочешь отделаться от меня. Я тебе надоела – да? Конечно, надоела. А я никуда не поеду, знай, – заплакала она. – Не поеду. Если надо: сам езжай и рожай. Нашел дурочку. Не стану я рожать. Иди сам рожай. А я не стану. Не стану-у!..

 

***

 

Ну, какая между нами разница? – воскликнул он возбужденно, видимо, задетый за живое. – Можешь сказать?..

– Какая, говоришь, разница? – ответил я раздумчиво и вяло, зная, что он не согласится со мной. – Разница, значит, какая. А вот какая: ты всегда поступаешь так, чтобы, не дай бог, о тебе не подумали плохо. Ты очень печешься о том, что тот или иной человек о тебе подумает. А мне все равно, кто и как относится ко мне. Тем более – думает. Мне важно: что я думаю о том или ином человеке. Мне важно мое отношение к людям. А не отношение людей ко мне. Вот какая, стало быть, между нами разница.

 

***

 

Я громко, в голос, плакал во сне – жена услышала, разбудила. Снилось мне: будто бы нас должны убить, и вроде много нас, тех, кого должны убить, целая толпа, но я никого не знаю, во всяком случае, никого не запомнил, кто и за что должен убить, тоже неясно, одно точно помню – должны убить меня, жену и дочку. Полным ходом идут приготовления. Мы обреченно ждем. Вдруг – откуда ни возьмись – появляется человек, почему-то лезгин по национальности, и я к нему обращаюсь с просьбой: забери, дескать, нашего ребенка, спаси ее, мы с вами, мол, с лезгинами, этнически близки, удины мы, помоги, братец. Удины? – удивляется он, на мгновение замирает в раздумье и соглашается, подхватывает дочку и подбрасывает ее в воздух и ловит, качает на руках, как бы взвешивая, после, удовлетворенный, бережно переваливает ее через борт в кузов какого-то грузовика. Мы с женой рады, благодарим его и счастливо улыбаемся: ребенок спасся. Я говорю лезгину: запомни, Марина ее зовут, Марина. Да вообще-то, добавляю, ты ее, наверно, на свой лад назовешь, и он кивает – да, конечно, и говорит: как он собирается назвать нашу дочь, но я отчего-то не слышу его голоса. Я переспрашиваю, и в это время дочка звонко и весело кричит с кузова грузовика: «Папа, гляди, где я стою, папа!..»

Тут-то, видимо, и прошибла слеза, я навзрыд заплакал, и жена испугалась, разбудила меня.

 

***

 

Была ночь. Я стоял на горе. В тишине и одиночестве. Легкий ветерок веял мне в лицо. Внизу стлался огромный город. В этом городе я прожил почти тридцать лет. Но я думал не о городе. Я вспоминал малую свою родину. Однажды я так же стоял там – стоял под громадным ореховым деревом. Сухой ядреной осенью. Такая же была ночь. Так же веял ветерок. Перед тем я повздорил с братом – выбежал из дома и, остывая после горячей стычки, жадно курил под орешиной. Не помню, из-за чего сцепились с братом, но запомнил, что мне хотелось вернуться в дом и все без обиняков выложить брату. Что именно – тоже запамятовал. Но был крайне раздосадован и раздражен и все курил, собираясь с духом, но тут с дерева упал орех – тук, потом второй – тук, потом третий – тук, и тремя этими точками оставим книгу открытой: пусть всяк завершит ее на свой лад.

Сайт сделан в мастерской Ivan-E