Кругом кричали дрозды

КРУГОМ КРИЧАЛИ ДРОЗДЫ

 

 

Такая тоска сдавила мне душу, что не мог ни писать, ни читать, часами сидел за столом, насильно вымучивал какие-то слова, фразы, прочитывал вслух, но они были не мои, не мои, – я это чувствовал, и рвал, комкал бумагу и швырял в угол комнатенки. Решительно ничего не получалось. Я знал это свое состояние, довольно часто я впадал в такое отчаяние, сходное с бешенством, еще я знал, что нужно отвлечься, денек-другой переждать и все пройдет, не впервой ведь, я успокоюсь и снова начну писать, тоже мучительно, но уже с приятным чувством, уверенно. Я все это понимал, но ничего не мог поделать с собой, не мог отойти от стола, заняться чем-нибудь другим, я упрямо пытался побороть свою тоску. Еще я, лежа на диване, устремив взгляд в пустоту белого потолка, внимал поздней ночной тишине, столь плотной, внятной, что, мнилось, воочию видел эту самую тишину.

Вскоре мысль моя совсем размылась, и я начал думать о ногтях, что растут на больших пальцах моих ног, о безобразных, кривых, толстых, вросших ногтях. Далее я подумал, что такие же почти ногти – только еще грубее, безобразнее – были у одной из моих бабушек. И ей так же, как и мне всякий раз – было больно стричь их. Я помню, с какими муками моя бабушка стригла ногти – и это почему-то важно для меня – то, что я это помню.

Мои бабушки давно умерли, но обе – как живые – пред моими глазами. У меня отменная зрительная память. Да и слуховая не подводит – до тончайших оттенков слышу голоса тех же бабушек. Моя мать иногда диву дается, какие незначительные мелочи из той далекой жизни вспоминаю. Но вот семью родной сестры, более десяти лет живущей в каких-то ста километрах от меня, никак не мог написать…

 

***

 

Завьяловка – не город, конечно, но и не деревня в привычном смысле слова. Дома все казенные, коттеджами называют. Со всеми городскими удобствами, точнее, подворья у всех – деревенские, со скотьим загоном, с коровами, свиньями, птицами, с огородами, а в домах – газ, паровое отопление, ванная с душем, туалет. Войдешь внутрь – город, выйдешь на двор – деревня.

В полукилометре от деревни пролегает одноколейная линия железной дороги. По ней дважды в день, в полдень и под вечер, туда и обратно, ходит поезд из трех вагонов. Что и говорить, хорошие места, но они долго и трудно привыкали.

Всем им поначалу было страшно от малолюдья и тишины. Слишком покойно текла жизнь. Особенно зимой, когда все занесено снегом. Выйдешь из дома – кругом мертвая тишина. Ни единого звука или движения. Более пятидесяти домов без признаков жизни. Раньше, когда не было в деревне газа, хоть дымок вился над крышами. Теперь и этого не стало.

 

 

Он высок, худ донельзя, кожа да кости, более ничего. Шея тонкая, длинная, по горлу катается крупный кадык. Заставляют работать с утра до вечера по хозяйству, а по ночам сторожит машинотракторную мастерскую. И трудно, конечно, ему от такой беспросветной жизни, и ворчит он целыми днями, и матерится, и часто грозится, что повесится – одним махом отделается от всего и от всех. Но сын с улыбкой возражает:

Не получится, пап. Слишком уж ты легок. Так и будешь болтаться на веревке, слегка задыхаясь, пока мать не вынет из петли…

Раньше, там, в старой жизни, за тысячи километров отсюда, он работал на железной дороге, сутки работал, трое отдыхал. Не отдыхал, конечно, какой уж там отдых, когда в частном доме живешь, всегда найдется, что делать, только не ленись. Но он больше к железкам имел тягу, как всякий городской житель, молотком, отверткой орудовал. А тут сразу такое навалилось – хоть вой!..

Поначалу он понятия не имел, как подступиться к той же корове, поросенку или лошади, не знал, что лошадь лягается, значит, подступайся спереди, а корова бодается, значит, подойди сзади. Тогда все в сельской жизни казалось ему чуждым, враждебным даже, и он часто срывался, схватывался с женой, обвинял ее во всем, точно она из прихоти, из какой-то бабьей блажи, заставила его оставить налаженную городскую жизнь – и рыться здесь в навозе…

 

 

Тебе легче было – ты беженка, – говорила ей соседка и землячка по прошлой жизни. – Тебе тут и пособие дали, и подъемные, и сочувствие какое-никакое оказали. А я переселенка. Вроде добровольно переселилась сюда. На меня – ноль внимания.

Зато ты среди своего народа, – возражала она. – Считай, к себе домой вернулась.

Или в другой раз с той же соседкой-землячкой происходил такой же пустячный диалог.

Ты-то ладно. Ты нерусская, ты просто русскоязычная. А я-то русская, это моя кровная родина, - а как они меня встретили?..

Тебе что, ты – русская, тебе все дороги здесь открыты. Делай что хочешь…

Соседи, наверное, любили ее, по крайней мере, уважали, ибо она никому не отказывала, давала в долг, невзирая на лица, исключая, конечно, совсем уж оголтелых пропойц. Их она жестко и крикливо гнала со двора, как те ни клялись и божились, ластились к ней как могли. Пропойц она презирала, не считая за людей…

 

Вот и все, пожалуй, что сумел записать к рассказу о семье сестры. А дальше пошли разрозненные и весьма привычные, излюбленные мною за последние годы миниатюры-затравки.

 

***

 

Маришка быстроходное речное суденышко «Метеор» назвала «Мимолетом». Я спросил:

– А почему «Мимолет»-то?

– А когда мы с пляжа шли по мосту, – стала объяснять девочка, – он так быстро пролетел под мостом…

Как хорошо!..

 

***

 

Дочь во втором классе. Я все еще провожаю ее в школу. Но последнее время за квартал до школы она говорит:

– Пап, дальше я одна пойду. Пусть все видят, что я одна хожу в школу. Лад, пап?..

Я соглашаюсь. Отдаю ей пакет со сменной обувью. Целую в прохладную родную щечку – и она уходит. Вся такая трогательно хрупкая. С огромным ранцем за спиной. С пакетом в руке. Стою и смотрю ей вослед – и так жалко ее становится, так жалко, точно расстаемся на всю жизнь. Отчего так – не пойму.

 

***

 

Отрицать минувшее, как делают нынче многие, помимо всего, еще и подло. Ругая свое прошлое, не находя там ничего хорошего, по сути дела, ты отрекаешься от своих предков, как делают подчас иные легковесные мужчины: женившись, лепятся к тестю и теще, напрочь забыв о кровных своих родителях. Что может быть отвратительнее?..

 

***

 

Он гуманитарий. Он доктор наук. Он что-то там такое читает студентам. Но вот в теплой и интеллигентной компании его попросили:

– Александр Васильевич, скажи ты тоже тост, пожалуйста.

Он встал с бокалом в руке. Недолго постоял в задумчивости, потеребил свободной рукой красивую бородку, поправил очки и на полном серьезе произнес:

– Выпьем за мир во всем мире.

И у всех присутствующих лица вытянулись в крайнем изумлении.

 

***

 

Как-то приехал на родину. Перед тем несколько лет не ездил. В село попал где-то около десяти вечера. Ступил к брату во двор, подал голос – никто не откликнулся. Поднялся наверх, на второй этаж – всюду горел свет, на веранде, в комнатах, и двери не заперты, но никого в доме. Зашел в так называемую столовую комнату. Тепло. Железная печка тихонько, уютно потрескивала. На подоконнике – сковородка с жареной свининой. Мясо еще не остыло. Тут же графин с красным вином. Выпил стакан – закусил свининкой, круто соленой, перченой. Закурил и стал ждать, когда придут мои, и о чем только не передумал, пока ждал, считай, вся моя нескладная жизнь прошла перед глазами.

 

***

 

Как и многие из своего поколения, он до сих пор уверен, что работяга, рабочий человек – нечто незаменимое, неотъемлемое для жизни на земле. У него извечное присловье: была б шея – хомут всегда найдется, то есть на работу-то его всегда и всюду возьмут. Говоря это, он звучно хлопает ладонью себя по загривку. Но уже больше года ходит в поисках пресловутого хомута – износил, наверное, не одну пару подметок – а что-то не видно, чтобы кто-то посягал на его шею. Однако он не унывает, все хорохорится – бравадой заглушает тоску и растерянность – успокаивает себя тем же: была б шея – хомут всегда найдется…

 

***

 

Мы были едва знакомы. Учились в одном корпусе на соседних факультетах. Симпатичный, тихий, с аккуратной светлой бородкой. Женился на втором курсе. Жена тоже была тиха, худощава, бледна, с мягкими темными волосами. Вся нежная и улыбчивая. Как-то он говорит мне эдак доверчиво и просто:

– Приходи ко мне в субботу – и подружку приводи. Я видел одну с тобой на той неделе. Классная телка. Такая высокая, грудастая. С ней приходи – махнемся: она со мной будет, а ты – с моей.

– С какой – твоей? – спрашиваю удивленно. – С женой, что ли?..

– Ну! А что – не нравится она тебе? Не думай – она ласковая. Такое вытворяет в постели – закачаешься.

Я ничего не ответил – не смог. Я отвернулся и с каким-то отвращением отошел от него, как от какой-то пакости.

 

***

 

У тебя в этой жизни ощущение временщика. Вроде ощущения квартиранта. Ты не чувствуешь себя надежно нигде и никогда. И тебе иногда хочется кричать окружающим и себе, себе, пожалуй, громче: эй, вы, люди, не грызите друг друга, мы ведь временщики в этой жизни, мы как бы соседи в гостиничном номере, и скоро, очень скоро расстанемся и больше никогда, никогда не свидимся.

Боже, как мы этого не понимаем! Так мало отпущено времени – и так бездарно тратим себя! Как раздумаешься: ужас! ужас – больше ничего наше общежитие, наше временное соседство на земле.

 

***

 

Ей всего десять лет. Она считается хорошей девочкой. Она помогает своей матери по хозяйству. Она не совершает опрометчивых проступков. Она вся домашняя, разумная и предсказуемая. Но я слышал, как она сказала своей семидесятилетней бабушке:

Ну-ка, заткнись!..

И для меня ее не стало.

 

***

 

Шел как-то по улице: вдруг – бух! – человек вывалился, прыгнул – точно не определишь, – словом, сверзился с третьего этажа на тротуар, тотчас вскочил на ноги, отряхнулся и ко мне:

– Мужик, дай закурить.

 

***

 

Я знаю писателя, который, бия себя в грудь, кричит и пишет, как он любит свой народ, болеет за будущее отечества, борется с инородцами, но в то же время сам был женат раз шесть или семь, и всех жен бросил, и всех с детьми, с пацанами. Как же так!..

 

***

 

Лет двадцать назад какой-то парень, окончивший к тому времени экономический институт, сказал о Чехове:

– Собаке – собачья смерть! Собакой, сукой был в жизни и сукой подох!..

Помню – я был ошеломлен. Ничего не смог возразить. Тем более уточнить: за что такая ненависть?

До сих пор не пойму – на каком основании он так зло высказался о самом сдержанном, быть может, самом скромном, самом порядочном писателе русской литературы.

 

***

 

Вот я умру, когда-нибудь умрет и жена, и дочка останется одна во всем мире, поскольку у нее ни брата родного, ни сестры. Правда, есть двоюродные всякие, но на них мало надежды. Конечно, вполне может статься, что ей-то не очень худо будет жить без близкой родни, но лично мне думать о грядущей ее одинокости – нестерпимо больно.

 

***

 

Мне непонятно, как это Господь Бог, а точнее сказать, сын Бога, посланец Бога, вроде страдалец, вроде всегда знал, что он пострадает, что его предадут, что он т а к о е перенесет из-за своего народа, но ни единожды в тридцать три-то года не вспоминает, не сожалеет о том, сколько безгрешных младенцев было загублено из-за него, лишилось жизни при его рождении. Откуда же такое лелеяние предстоящих своих страданий и такая глухота, такое беспамятство, такое равнодушие к чужой боли?..

 

 

Впрочем, написал это и, спустя время, стал думать, что я, наверно, не прав. Хотя евангелисты дружно и умалчивают об этом, но Иисус доподлинно знал, сколько безвинных младенцев погибло из-за него, знал и страдал всю свою земную жизнь – и потому, стоя пред Пилатом, вроде бы готовым спасти ему жизнь, никак не защищал себя, никак не оправдывал себя, никак не желал миновать казни, без сомнения, помимо многих причин, чувствуя свою личную вину в умерщвлении тысяч детей. Кстати, возможно, поэтому Он и не улыбался никогда…

 

***

 

Я могу влюбиться просто в тембр женского голоса, даже не видя ее, женщины, не зная о ней ровным счетом ничего, не зная, красива она иль уродлива, умна иль глупа безнадежно. Вообще я чрезвычайно влюбчивый тип. И столь жуткие страдания перенес оттого – вспоминать тошно.

 

***

 

Тридцатый день месяца. Тридцатое число, точнее, число 30 – беременно новым месяцем. Уже на сносях – видите, как округло, выпукло смотрится этот «0»?..

А тридцать первое число – 31 – всегда неверно. Это аномалия. Единица явно лишняя. Случайная.

А 28 или 29 февраля – это выкидыши. Рождение недозрелого плода. Поэтому так мокро и беспокойно, тревожно в марте. Все вроде плавает в слезах и страшном смятении…

 

***

 

Помню: прежде чем начать писать, я окончательно пал – дальше или ниже – некуда. Был даже момент, когда я полностью махнул на себя рукой: не ел, не пил, никуда не выходил и все мне было все равно. К сожалению, очень часто и у многих писание – это попытка вырваться из трясины, куда сам себя загнал. Занятие литературой та же спасительная соломинка.

 

***

 

Если быть честным, если вглядеться в жизнь без заданности, без опыта литературы, то нет никакого детства, юности, молодости, зрелости, то есть я хочу сказать, что не стоит и вряд ли целесообразно рассматривать и тем паче записывать жизнь от рождения к старости. Жизнь – это не прямая. Не последовательная цепь событий. Она – скорее вращение вокруг своей врожденной сути. А движение от рождения к смерти – это внешнее, мнимое, это ничего не значит, во всяком случае, это слишком очевидно и банально – и для художника не годится.

 

***

 

Провожаю дочку в школу. Шагаем себе рука об руку по улице и дочка, как всегда, без устали о чем-то говорит.

– Пап, ну ты понял? – дергает она мою руку. – Ты понял, пап?

– Что?..

– Да кошка у них, говорю, сиамская.

– И у нас сиамская.

– Нет, у нас наполовину сиамская, как я, например, наполовину – удинка, наполовину – русская. А у них кошка чистая сиамская, как ты. Ты же чистый удин, да, пап, правда, пап?..

– Правда. Да, конечно, правда.

 

***

 

Мой паспорт истрепан донельзя – и вот милиционер спрашивает:

– Чего это он так измызган у тебя?

– А ты поноси его днем и ночью при себе – и я погляжу, какой он у тебя станет. Ведь из-за вас без документа в кармане шагу не ступишь по городу.

– Не из-за нас, землячок, – поправил он меня. – А потому, что ты нерусский – вот в чем твоя проблема.

 

***

 

Диву даюсь, как я вынес все невзгоды последних лет. Как и откуда взялась такая выдержка, что не сошел с ума, не повесился или не убил кого ненароком. Либо меня не убили. Как раздумаюсь, ясно вижу и понимаю, что все это могло случиться, но какая-то сила сберегла меня, сохранила, точно и вправду есть предписание судьбы или что-то в этом роде. Иначе – как я остался живым и… едва не обмолвился – невредимым: осталось-то от меня всего чуть-чуть. Пока еще как-то дышу – и что-то такое, бывает, записываю.

 

***

 

Такая влажность на моей малой родине – и нет комаров. Хорошо-то как!..

 

***

 

То ли это проклятье, то ли счастье, но ни дня, ни часа, кажется, я не прожил, чтобы не вспомнить малую родину. А ведь тридцать лет назад я уехал из родного села. Иногда мнится: если б не было во мне этой любви к своим истокам, кто знает, может совсем по-другому писал бы – и пришелся бы гораздо больше ко двору. А вообще-то – разве стал бы я писать без этой всепоглощающей любви?..

 

***

 

Твое писание – это медленное приближение к истинной своей сути – постепенное узнавание самого себя.

Тебе неважно – кем ты стал. Тебе важно – каким ты стал. Как и чем живешь постоянно. Чем наполнена каждая твоя минута.

Тебе 47 лет. И ты такой – какой есть. Другим не станешь. Надо жить и писать. И все.

 

***

 

Как приятно, когда почтенный старик, аккуратный, чистенький, при ясном уме, зимним днем сидит в теплой комнате за столом и ест сочную грушу, состругивая с нее кожуру перочинным ножичком.

 

***

 

Человек, не утративший родины, вряд ли может любить ее так, как любит утративший. Теперь я это знаю наверняка.

 

***

 

Года три назад ее муж покончил собой. Застрелился. Теперь она вечно грустит за столом. Только изредка слегка улыбнется чьей-нибудь удачной шутке. Все как бы напряженно думает об одном и том же. А случается – вовсе оставляет застолье, уходит в другую комнату и, горестно поникнув, сидит в одиночестве. Я как-то поинтересовался:

– Чего это все грустите-то? Пора и забыться – отойти малость.

– Да ведь за стенкой, – вырвалось у нее с трещинкой в тоне, – совсем, считай, под боком стряслось, как забыться-то?..

Я учтиво помолчал.

– Он не себя убил, – сказала она в сердцах. – Не себя. А меня с детьми. Ему что – он одним махом отделался. А нам теперь до гроба, до последнего вздоха, жить с этим грузом.

 

***

 

Проснулся в четыре утра. Голова разламывается. Жутко тошнит. Сижу и не знаю, куда себя деть. Попил чашку чаю – стало еще хуже. Оделся и вышел из дома. А на улице – хорошо: градусов 7-8 морозца, снежком сыплет. Дошел до ближайшего ларька. Разбудил продавца, спавшего на раскладушке под-за прилавком, попросил откупорить бутылочку пива. Ларечник – армянин, сонный, медлительный, шумно, с подвывом, зевал, прихлопывая рот ладонью. А я пил пиво и отходил помаленьку, перебрасываясь с ним куцыми фразами о том о сем. О нынешней многотрудной жизни. Он – в ларьке, я – снаружи. А снежок, мелкий, крупитчатый, сыпал и сыпал себе с легким шорохом. А так – тихо кругом и покойно, проживший маетный день город спал еще тяжким сном. Мне становилось все лучше и лучше, и я вспоминал, жест за жестом, картинка за картинкой восстанавливал, где и с кем накануне выпивал, о чем говорили и долго ли сидели и как я добрался до дома – все как обычно. А ларечник, не переставая, зевал и жаловался скучным голосом:

– Э-э, земляк, сейчас армяне, как перелетные птицы: сегодня здесь, завтра там – и все из-за тяжелой жизни. Разве так можно?..

 

***

 

На моей малой родине все речки с черной водой. Небо не отражается в них. Все они текут в сплошной тени деревьев.

 

***

 

Все сетуем: отчего в политике одни глупцы, жестокие, недалекие? В том-то и дело, что, если человек годами читал книги и думал о них, о книгах, и о себе думал, и о жизни вообще – неужто он в политику пойдет? Да его туда и не пустят. Он там не ко двору. Потому прут туда пустые, вздорные, никчемные. Прут себялюбцы, властолюбцы, пустобрехи. Так было во все времена и у всех народов.

 

***

 

Главная тема литературы – проблема человеческого сердца. Все остальное может образоваться само по себе, если человек разберется в себе, в своем сердце, в своей душе.

Вообще для художника важнейшая задача сегодняшнего дня – в самых отъявленных современных типах нащупать их сердце. Оно все-таки есть у них, только сокрыто под ложными, преходящими наслоениями.

Да и писать нужно, нещадно расходуя свое сердце, тогда, может, что дельное и выйдет, а так – все пустая жвачка.

 

***

 

Тогда ты был молод. Ты с азартом говорил о форме рассказа:

– Орел летит-парит над землей, и все видит внизу, все подробности, мелочи, движения, и мы его, орла, снизу видим, так вот рассказ должен длиться столько, сколько орел находится в поле нашего зрения. Как он исчезает, как перестаем видеть его, рассказ тотчас обрывается. А орел парит себе дальше, по-прежнему все видит-примечает, и его видят, но видят уже другие люди – словом, жизнь продолжается, и рассказ продолжается в душах читателей. Такой вот открытый конец должен быть: с пареньем, с ясной далью…

 

***

 

Как хочется дожить до старости. Как хочется быть старым, мудрым и довольствоваться лишь тем, что ты еще есть.

 

***

 

Он хорош и лицом, и сложеньем, и речами, и поступками. Вроде ни к чему не придерешься: все ладное, мягкое, привлекательное. Но в повадках что-то настораживает. Что-то глубинное, корневое, очень важное. Непросто определить – что именно. Однако довериться до конца тоже не можешь: какая-то закавыка в нем все же таится. Я долго и безуспешно думал: не может быть, чтобы какая-нибудь черточка во внешности не выдавала сокрытое глубоко внутри. Лишь недавно заметил: пальцы его рук толстые и короткие, точно обрубленные. Совершенно несообразные с его обличием.

 

***

 

– Отчего ты порою так легковесен, безогляден, доверчив и простоват, как мальчишка?

– Оттого, наверное, что в этой жизни и без меня уйма дутых и важных ослов.

 

***

 

Последнее время из жизни совсем исчезла улыбка. Шагая по улицам города, заглядываю в лица людей – всяких: молодых, старых, женщин, мужчин – и не замечаю улыбки. Ни единой. Не то что бы все были злы. Вовсе нет. Но лица всех как-то замкнуты и тяжелы. Тяжки. Ежедневная забота о куске хлеба вконец раздавила людские души.

Есть, конечно, и улыбчивые люди, веселые, беспечные. Но они по улицам не ходят. Они ездят в своих роскошных автомобилях. Сидят в своих особняках. Они далеки от нужд и тревог обычных горожан.

 

***

 

За окном на сухом тополином суку сидит ворон, вертит головкой. Странно думать, что он живет сотни лет, что он так же сидел, когда родился мой отец, дед, может и прадед, которых давно уже нет на свете, и еще страннее думать, что так же будет сидеть, если ничего чрезвычайного с ним не случится, когда не станет и меня. Будет сидеть и вертеть головкой.

 

***

 

В принципе, ты свободен в жизни от всего и от всех. Не свободен лишь от себя. От своей внутренней стихии.

Ты не умеешь притворяться – и все твое поведение – продолжение твоего душевного состояния. Ничего привнесенного. Выстроенного. Одно естество. Иногда это так гадко!..

Правда, случается, нашкодишь как следует – и тяжкое чувство вины пред близкими выносит тебя на нормальный уровень общения.

 

***

 

Какие муки терпишь прежде чем заглянуть в давно знакомую редакцию или в гости к кому-либо из приятелей. С детства такой – робкий и мнительный. Но природа твоей робости не прирожденна. Ты робок – ибо у тебя было несчастливое детство. Ну, а мнителен, наверное, потому, что, став взрослым, никогда не жил среди своих сородичей – удинов.

 

***

 

Как приятно почти каждый день узнавать что-то новое о себе. Какое это увлекательное занятие – познавать себя, понять, скажем, что ты не гордый, не злой, не особо умный, но всего лишь пылкий.

Между тем художнику иногда нужно чувствовать себя гордым. Очень гордым и независимым. Без этого невозможно сделать что-либо путное. Хотя нынче всячески затаптывают в человеке его гордость. У нас в стране вообще гордость считается преступным чувством.

 

***

 

Просто пиши из себя, из глубины, ничего не сочиняя, не выдумывая. Даже не наблюдая жизнь. В тебе уже вдоволь всего – и хорошего, и плохого: слушай себя – и пиши.

 

***

 

Проза по возможности должна быть пылкой. Каждое слово, каждая фраза, каждый абзац должен носить в себе пыл и страстность рассказчика.

 

***

 

Иной писатель извергает словеса, как шелковичный червячок свои нити-паутины, бесконечным потоком извергает словеса, словеса – и опутывает, обволакивает ими себя, может, сам того не замечая, обволакивает, обволакивает, окончательно свив вокруг своей сущности кокон, и мертвяком, мертвой личинкой исчезает в нем. Но очень важно, даже в этом случае важно, чтобы из кокона вылупилась бабочка. Иначе – без бабочки – нет искусства.

 

***

 

Я не люблю Одессы, не побывав в Одессе, и лишь потому, что всякие эстрадные артисты, юмористы и прочие бездари, выходцы из Одессы, так испоганили этот – очевидно прекрасный – город своим тупым трепачеством. Что интересно: они вроде хвалят и кичатся Одессой, но ни один из них не живет в любимом городе. Все они обретаются там, где сытно, где есть кому лизать зад, где привечают шутов.

 

***

 

Я сегодня подумал, что лучше уж пусть придут к власти коммунисты, потому как мне хочется, чтобы моя дочь жила надежно, хоть и не совсем свободно, может быть, но тихо и спокойно, достойно жила. К примеру, если моя дочь и не сможет опубликовать свои стихи, то она сможет писать их и читать друзьям на кухне. Это гораздо лучше – как я стал понимать последние времена…

 

***

 

Это еще то семейство: с детства помню, как их бабка, разливая внукам молоко, кружки внучек разбавляла с водой – дескать, все равно они, девчонки, не наши, вырастут, замуж выскочат.

 

***

 

Он женился на чужом черновике, то есть она уже была замужем – и ее первое замужество, как черновик жизни. Правда, он тоже был черновиком…

 

***

 

Двухлетняя девочка открывает случайно подвернувшуюся книгу на форзаце и, ткнув пухлым пальчиком в чистый лист бумаги, говорит:

– Ночь. – Чуть помолчав, уверенно и четко повторяет. – Это ночь.

– Почему ночь? – возражаешь ты. – Это же белый лист бумаги.

– Ночь! – упрямится она, капризно выпятив губки. – Это ночь.

И, старательно перевернув страницу и водя пальчиком по крупному шрифту титульного листа:

– Бук-ки.

Еще перелистывает, видит портрет автора:

– Дядя.

Потом, перелистывая дальше, над каждой страницей произносит:

– Бук-ки… Бук-ки… Бук-ки…

Так, перебрав довольно много, натыкается:

– Кайтинка.

Наконец, захлопнув книгу, снова отворачивает обложку, вернувшись к форзацу:

– Это ночь.

И долго, пытливо смотрит тебе в глаза, и ты с удивлением начинаешь понимать, что чистый лист бумаги, не заселенный ни буковками, ни картинками, она попросту считает лишенной всяческой жизни, ночью, мраком, невзирая на очевидную белизну листа.

 

***

 

Я жил в коммуналке. Моя соседка – женщина почтенного возраста – работала на какой-то футлярной фабрике, что-то там делала, видимо, что-то необременительное, легкое, поскольку домой возвращалась неизменно в хорошем расположении духа, без тени усталости на круглом мясистом лице. Жила она одна, любила вкусно и помногу есть, потому часами пропадала на кухне, стряпая и вполголоса напевая. Одевалась довольно богато и броско для своих лет, со своеобразным шиком, подкрашивала губы в ярко-алый цвет; вечерами смотрела телевизор; по выходным долго спала, потом, осоловелая, медлительная, прибиралась в квартире или ходила в гости. Иногда из-за какой-то мелочи, точно со скуки, схватывалась с соседями по двору, ругалась, постепенно входя в раж, чрезмерно распаляя себя, багровея лицом, почти мужским басом выкрикивала проклятья. А так, в покойном обиходе, казалась добродушной, говорила тихо, степенно, правда, речь ее не всегда была грамотной. Скажем, постучишься к ней, она откроет дверь и с улыбчивым оживленьем воскликнет:

– Ой, извини, я не могу пригласить тебя в комнату, там у меня такой хавос, такой хавос.

Либо, рассуждая о каком-то предстоящем торжестве, сокрушалась:

– Праздник на носу, розов бы надо купить, а деньгов нет. Зарплату задерживают.

 

Жила она одна, но была вовсе не одинока. К ней ходил мужчина. Он появлялся ежедневно, хотя и ненадолго, на час или полтора, не больше. Он был женат, имел взрослых детей и внуков, а к ней ходил, стало быть, как к зазнобе, к полюбовнице. И это казалось странным, потому что выглядел он глубоким стариком. Когда-то, наверно, он был хорош, высокий, стройный, со светлыми глазами. Теперь же весь как-то отяжелел, щеки обвисли, и ходил он не совсем уверенной, слегка шаркающей походкой. Он отличался удивительной молчаливостью, я никогда не слышал его голоса. Безмолвный и хмурый, бывало, едва кивнет, проходя мимо, и только. Но она, без сомнения, любила его.

– Давеча мой Витюня приходил, – с нежностью в тоне говорила она. – Две бутылки пива принес. Холодненького.

О нем она рассказывала часто, и было видно, что ей хочется, чтобы я не просто слушал, но и расспрашивал. И я шел ей навстречу, о чем-то любопытствовал, что-то свое вставлял, подживляя беседу. Как-то даже, улучив вполне подобающее, задушевное ее настроение, поинтересовался:

– Неужели отношения меж вами… как бы сказать… это самое… во всем полноценные?..

Она не сразу поняла, после, сообразив, рассмеялась, засмущалась, алея тугими скулами.

– Раз в неделю бывает, – призналась. – А мне больше и не надо.

Он жил неподалеку и, разумеется, жена его обо всем знала. И через месяц, другой приходила окна бить. Окна, конечно, не била, высоко находились окна, на третьем этаже жили. Но она, не по годам легконогая, шустрая и сварливая, вслед за мужем врывалась в квартиру, закатывала шумный, грязный скандал, уводила его. Кстати, и в этом случае он не издавал ни звука. Но на неделю исчезал, не приходил. А соседка моя томилась, ходила грустная, даже злая, крепко поджав губы. Затем он появлялся вновь.

 

Иногда, чаще всего в дни разлуки, она громко, в голос, тем же мужским басом рыдала. Рыдала и причитала, жалуясь на сына. Да, у нее был взрослый, женатый сын, но к матери он заходил крайне редко, по большим праздникам и, как правило, один, без жены и ребенка. Всякий раз, чуток подвыпив, они начинали ссориться, ругались, исходя во взаимных обвинениях и оскорблениях. Было ясно: он не любил и не уважал мать свою, и, как я понял впоследствии, имел на то вполне понятные основания. Оказывается, мать трехлетним мальцом швырнула его бабушке и, выйдя замуж, уехала в другой город. К сыну приезжала только в отпуск, недели на две, и он не видел от матери ни особых забот, ни ласки. К тому же, спустя долгое время, обнаружилось, что замужество ее было фикцией, то есть она попросту сожительствовала, не расписавшись, без штампа в паспорте. А самое, пожалуй, досадное: сожитель ее вскоре после того, как они сошлись, захворал и хворал долго, годами, и что для нее обиднее всего, умирая, завещал дом и все имущество племянникам. Обманутая, можно сказать, поруганная, она осталась одна в чужом городе, да без крыши над головой, считай, что на улице. Тяжко ей было, скверно, что и говорить, однако деваться было некуда, она вернулась к сыну. Но тот, к тому времени отслуживший армию, напрочь отказался от нее, точнее, быстро разменял бабушкину квартиру и разъехался с матерью. Все это я узнал от нее же, в трудные, мрачные минуты заманивала меня на кухню и делилась, тылом пухлой ладони смахивая горестные слезы, жаловалась на сына, на гордую сноху, на судьбу свою нескладную, на проклятого мужика – она его так и называла: мужик, за которым ходила, кормила, обстирывала, ухаживала, не щадя сил и молодости, целых двадцать лет и так он уважил ее, так отблагодарил!..

 

Правда, сетовала, кручинилась она редко, давно смирившись. Она жила, как могла. Жила, с каких-то пор ревностно заботясь о своем здоровье: неизвестно с чего возомнив, что у нее больное сердце, сильно беспокоилась, бегала по врачам. Даже случались кризисные, тяжелые дни, она с утра стонала, шумно вздыхала, охала, ахала, хватаясь то за голову, то за грудь, и просила меня вызвать врача. Я звонил в поликлинику, приходил участковый врач, осматривал ее, выслушивал жалобы, мерил давление, говорил успокоительные слова и выписывал какие-то таблетки. Она их принимала, и ей легчало. Но проходило несколько дней – и все повторялось: она не выходила на работу, металась по квартире, паникуя, боясь, что не доживет до вечера, умрет, и опять же требовала врача. Так шли недели, месяцы. Шла жизнь. Но однажды женщина-врач, выйдя из ее комнаты, подошла ко мне и резко, зло отчитала меня, предупредив:

– Больше не звоните в поликлинику! Если станет совсем худо – вызывайте скорую. А нам не звоните.

– Почему? – удивился я. – Ведь у нее сердце…

– Никакое не сердце! – жестко возразила она. – Климакс у ней, молодой человек, климакс, и нечего людей дергать!..

 

Скоро я съехал из коммуналки, сменил квартиру. И года три не видел своей соседки. Потом случайно встретил ее в городе, и узнал, что она уже на пенсии, что сын вовсе отвернулся от нее, перестал навещать, а что самое неожиданное – она вышла замуж.

– За кого? – изумился я. – Когда?

– За Витюню – за кого же еще?

– Но у него была семья.

– А он развелся со своей, и мы поженились.

Признаться, я был ошарашен. Я спросил:

– То есть как развелся? Официально, что ль?

– Конечно. Развелся официально, и женились официально. Расписались. Даже гостёв созвали, свадьбу сыграли.

Она хохотнула. Она была возбуждена. Скулы ее пылали, глаза искрились…

 

***

 

Часто у себя на родине замечал, как молодая женщина, только что вышедшая замуж, прибираясь по дому, накрывая на стол, словом, хлопоча по хозяйству, таит в себе несказанную радость. По обычаю, по воспитанию она не может открыто выказать свои чувства. Но все равно видно, как распирает ее счастье, как она ждет, чтобы быстрее прошел день, и вечер, к черту долгий южный вечер с ужином, с всякими застольными разговорами, с телевизором, она торопит, подгоняет время, она ждет ночи, ей не терпится оказаться в объятиях возлюбленного!..

 

***

 

В русской среде, будь то в городе или в деревне, обычно люди сами ладят свою жизнь. Человек рождается, и в лучшем случае у него есть семья, в которой он родился, и только: дальше – почти полная свобода, выбирай себе какой угодно путь – и дерзай. Никто тебе не мешает. Все в твоих руках. А на моей малой родине человек приходит в готовый мир, а семья, в которой он родился, всего лишь часть этого мира – готового во всех смыслах. Люди приходят и уходят. А мир – он неизменен. Он давно устоялся. Всегда был таким, и до тебя, и после тебя будет таким же. Никто в этом не сомневается. Никто даже не думает об этом. Ведь от тебя, от одного, ничего не зависит. Этот мир может обойтись без тебя. А ты без него не можешь. Вот откуда крепость всех уз.

 

***

 

Обычно русский мужик, чтобы у него сложилась ладная семья, должен примерно две трети, если не больше, истинной своей сути подчинить женщине. Жене.

А на моей малой родине совсем наоборот: для той же цели обычно женщина примерно две трети, если не больше, своей врожденной сути подчиняет мужчине.

 

***

 

Ты приезжал на родину и, подъезжая к селу, видел родные, с детства знакомые места, слышал родную речь, почти физически ощущая, что все это твое, кровное, но то же самое ты испытывал, когда возвращался обратно в город, с таким же чувством видел и слышал все русское.

 

***

 

Русский человек более терпимо относится к выпавшим из нормы. Скажем, к тем же пропойцам. Кавказец презирает такового, в лучшем случае, снисходительно жалеет, как больного, как сумасшедшего.

 

***

 

Часто я попросту забываю, что я и кто я. Откуда родом. Так несет теченье жизни – что оглянуться некогда. Даже чуть было не спился несколько лет назад. А ведь выходцы из винодельческих народов, говорят, обычно не спиваются. Да и не спился я, конечно, по этой же причине.

 

***

 

Как-то на родине навестил своего школьного учителя – и он угостил меня семью сортами домашнего вина, кроме двух сортов водки. И все из своего сада. Вообще мои сельчане испокон веку жили усадьбой и садом.

 

***

 

Водку у нас пьют только для затравки, для аппетиту – в самом начале застолья – с холодными закусками. После на вино налегают. Вино непременный атрибут удинского стола, однако строгий ритуал в употребленье не допускает пьянства.

 

***

 

Я веду себя неверно: говорю то, что думаю, поступаю так, как считаю нужным, но ведь все это не принято. Я должен играть. Вести себя как на сцене. Боже, как же до сих пор я этого не знал!..

Где это видано, чтобы так дико, так безоглядно, так, невзирая на чины и возможные последствия, высказывали всем без разбора правду в глаза, подчас забывая, что не всякому она нужна: заблудших овечек в жизни мало. Люди состоялись и устоялись – зачем им еще какая-то правда?..

 

***

 

Считается: с самим собой разговаривают глубоко одинокие люди. Что удивительно, чаще всего это происходит в городе – в этом человеческом муравейнике.

 

***

 

Он говорит: жена его в открытую ненавидит меня. Я бы сказал, скорее всего, и скажу, когда выпадет случай.

– Милая моя, – скажу я ей, – ненависть такое же сильное чувство, как и любовь. Поэтому я в ответ не могу тебя ненавидеть. Ненависти тоже следует быть достойной. Заслужить нужно.

 

***

 

То был сон – странный сон: вековечное течение времени вдруг застопорило, и самая крайняя минута, такая округлая, плотная – ты это ясно, отчетливо видел – прямо на глазах стала набухать, набухала, набухала и, разрываемая изнутри живой энергией, наконец разлетелась в клочья.

Ты проснулся, сел за стол и написал не менее странный пассаж: «Когда мое личное время, с того момента, как я появился на свет, даже раньше, когда мои родители только мечтали обо мне, о своем первенце, даже того раньше, когда мои деды и бабки затевали своих детей, а может и того раньше, словом, если мое личное время, то есть время, отпущенное мне, вобрало в себя все хорошее и плохое от самого начала, от недосягаемых истоков до сегодняшнего дня, и если я ничего или почти ничего не забыл, не утратил, не распылил в суете, если я не беспамятен, то никакой текучести времени не существует, значит, оно, время, сжалось, замерло, затвердело во мне, в моей истинной, внутренней сути, а внешний шелест минут, часов, дней, недель, месяцев, лет для меня не важен, не решающ – главное, я сохранил в себе свое личное, родовое, единственное и… надеюсь, бесконечное время, – дочь заглядывает через мое плечо на испещренную страничку».

В другой раз тоже то ли сон был, то ли игра больного воображения: ты видел, как время смеялось. Да, сперва оно улыбалось. Потом стало смеяться. Хохотать. И хохот этот был оскорбителен.

 

***

 

Раньше ты любил гулять в одиночестве по городу. Любил так же ездить на пляж в одиночестве. Приезжая в родное село на побывку, тоже почти каждое утро и каждый вечер одиноко бродил с ружьецом за плечом по полям, по лесам. Тебя всегда тянуло к одиночеству. Тебе уютно как-то чувствовать себя одиноким. Хотя во всякую минуту ты должен быть уверен, что где-то там любят тебя. Ценят тебя. Ждут от тебя. Иначе – вся каждодневная жизнь становится бесцветной и пресной. Пустой и никчемной.

 

***

 

Всей своей жизнью, всеми своими муками, ты не достиг любви и признания у самых близких людей – у матери и брата. Что уж тут думать о других?..

 

***

 

Да, да, не известности, не славы я хотел бы. А обычной человеческой любви и понимания. А известность, слава – не для меня. О таком я никогда и не думал. Я равнодушен к внешней стороне жизни.

 

***

 

Может показаться, что во мне совершенно нет честолюбия, что я никому и ничему не завидую. Но это не так. Просто я малость разобрался в себе и убедился, что все преходящее, мнимое, сиюминутный успех, удача, все то, что двигает многими, меня почти не задевает. Из меня постепенно уходит все мелкое.

 

***

 

У каждого мужчины в свое время была своя Ева – первая женщина, так же, как у каждой женщины – свой Адам. До них не было ничего и никого, вообще ни одной пары, ни одного соития на земле – настолько все волнующе, трепетно и первородно бывает.

 

***

 

По всем каналам телевидения молодые девчонки запросто рассказывают о самом интимном – о преимуществах той или иной прокладки для своих периодических недомоганий. Даже не верится, что они являются соотечественницами поэта, создавшего незабвенный девичий сон в своем романе: Татьяна в зимнем лесу, ночью, совсем одна, убегая от настигающего ее медведя, стесняется чуть приподнять долгополое платье и побежать шибче.

И даже трепетной рукой

Одежды край поднять стыдится

 

Спрашивается: кого она так стыдится-то в пустынном лесу, когда кругом ни живой души, только косматый зверь дышит в затылок?..

 

***

 

Иногда мне стыдно жить в этом мире. Мне стыдно чувствовать себя современником некоторых моих знакомых и близких, иногда даже стыдно чувствовать себя современником самого себя – ибо я умнее, конечно, гораздо лучше, чем я при определенных обстоятельствах веду себя на людях. Мне еще бывает стыдно за себя и за людей, за свои и чужие поступки, значит, я пока не умертвил в себе все чистое и дорогое. Я все еще живой и верю: стыдливость может спасти человека.

Что и говорить, много потерь за последние десять-пятнадцать лет. Но самая важная потеря – утрата стыдливости. Нынче почти никому ни за что не стыдно.

 

***

 

Я гостил на малой родине. Стоял один из последних погожих осенних дней. Медленно приближались вечерние сумерки. Просторно и тихо было кругом. Я и двое моих приятелей, тоже живущих вдали от родимого края, сидели на теплой мягкой отаве посреди огромного луга и трепались о женщинах. Скоро мне стало скучно и досадно. Совсем недавно я пережил отчаянный разрыв с любимой и всякий легковесный разговор о женщинах меня раздражал. Я встал, взял ружье и пошел себе бродить в одиночестве. Прошелся вдоль глубокого оврага, заросшего кустарниками, вспугнул одинокого фазана, как всегда, он залопотал крыльями неожиданно и за густыми зарослями я не успел выстрелить. Потом по еле приметной тропке спустился в овраг, взобрался на другую сторону оврага, вдоль которого тянулась пыльная проселочная дорога.

Я очень осторожно выглянул из-за кустов, словно предчувствуя явную удачу, выглянул и увидел крупного, матерого, с желтинкой по спине зайца, беспечно сидевшего посреди дороги и передними лапками взметывающего перед собой легкую розоватую пыль. Он так потешно перебирал лапками, точно дирижировал оркестром. Я отступил назад, чтоб не спугнуть его, взвел курок и чуток подождал, хорошо зная, что косой насторожился, услышав щелчок, после подался вперед, тщательно прицелился и выстрелил. Заяц лег прямо на месте и забился мелкой дрожью…

Домой возвращались уже в полной темноте. Но мы хорошо знали все родные дороги и тропинки, так что ориентировались без особых проблем и шли довольно ходко. Я нес убитого зайца, приятно весомого, держа на весу за задние лапки. Когда пришли в село, один из моих приятелей, сославшись на неотложные дела, спешно откололся от нас. А второй мой приятель, парень тихий, всегда улыбчивый и душевный, предложил мне зайти к нему, сготовить зайца и хорошенько посидеть за добрым домашним вином.

Ты же знаешь, у моего отца всегда отличное вино, – сказал он. – Помнишь лозу за нашим домом?

Еще бы, – сказал я с улыбкой. – О чем ты говоришь?..

Я отлично помнил и могучую лозу, вившуюся вверх по веткам старой ольхи, и великолепное красное вино его отца, и всю их слаженную, скромную и добрую семью. Я с удовольствием согласился с приятелем, и скоро мы ступили к ним во двор. Отец его встретил нас с молчаливым сердечным радушием, двумя руками принял у меня зайца, бережно уложил на стол под навесом летней кухни и тотчас взялся за нож. Он ловким движеньем сделал надрез на животе зайца, отделил ножом кожу от мяса, сделал круговые надрезы на лапках и стянул шкурку от хвоста к голове, выворачивая наизнанку. Затем очистил тушку от тонких пленок, выпотрошил внутренности, разрезал на большие куски, тщательно промыл мясо, посолил, поперчил, нашпиговал чесночком, после каждый кусок тщательно обмазал алычовой приправой и аккуратно разложил на противне для жарки в духовке. Все это он проделал в полном молчании и менее чем за полчаса.

Пока заяц готовился, мы устроились на застекленной веранде и играли в нарды на вылет. Я проиграл одну партию приятелю, другую выиграл у его отца. Попутно пили крепкий чай с кизиловым вареньем. Подавала на стол сестренка приятеля – очень хорошенькая девушка в голубеньком мягком халатике, легко облепившем ее весьма зрелые формы. Ее гладко зачесанные темные волосы были туго сколоты на затылке. Ее смуглое нежное лицо сплошь было усыпано мелкими черными родинками. В ее темно-зеленых глазах таился задорный смешок, а сочные губы постоянно были готовы растянуться в улыбке. Все-все в ней пыхало отрадной жизнью и зримым ожиданием девичьего счастья.

Она же накрывала на стол. Подала графин с рубиновым вином, стопку лавашей домашней выпечки, всяческие соленья, ноздреватую овечью брынзу. Расставила тарелки, вилки и тонкие винные стаканы. Под конец принесла заячье жаркое на большом блюде, строго оглядела сервировку и, пожелав нам приятного аппетита, удалилась в комнаты. А у нас началась пирушка. У нас потекли веселые разговоры, задушевные тосты, шутки и прибаутки. Кстати, за все время, пока мы выпивали и закусывали, никто нам не мозолил глаза, не появлялся на веранде. Так мы засиделись допоздна. Наконец я поднялся, поблагодарил хозяев за гостеприимство и, как положено, троекратно обнялся и с приятелем, и с его отцом. Взял свое ружье, закинул за плечо и собрался уходить, когда вышла милая сестренка приятеля попрощаться и подала мне свою теплую руку, и я как-то странно взволновался от ее прикосновения.

Потом я шел домой и невольно думал о ней. А когда домашние узнали, где я так долго пропадал, всем скопом навалились на меня и стали нахваливать девушку: дескать, она и красивая, и работящая, и уважительная, и вся такая распрекрасная, что лучше не сыскать, да и тебе давно пора ожениться, все ж все двадцать пять стукнуло, завтра же сходи и поговори с девчонкой, а все остальное не твоя забота и прочая, прочая. Я слушал, смущенно молчал и неожиданно для себя вдруг согласился: ладно, мол, встречусь с ней, а там посмотрим…

Благо, они жили недалеко. На другое утро я подстерег и перехватил ее, когда она с двумя ведрами воды шла от родника. Я с улыбкой поздоровался, она сдержанно, с видимой застенчивостью кивнула, опустила ведра на землю и стала смотреть мне в глаза с таким видом, точно ожидала чего-то. Скорее всего, о ночном моем разговоре с родней, она хорошо была осведомлена, не иначе, как донесли с утра пораньше. Знать бы, когда только успели, прямо фантастика какая-то. Впрочем, если подумать, дельце нехитрое и вполне привычное для сельского обихода. У того же родника сплелись досужие языки, и мигом разнесли. Ну и ладно, тем лучше, не придется битый час ходить вокруг да около.

Так что я недолго тушевался. Подумал бесхитростно: вот она стоит передо мною, вся невинная и чистая, как бывает невинен и чист белый лист бумаги, что напишешь на ней, то и будешь иметь впоследствии. Все зависит исключительно от тебя. Можешь по своему вкусу сотворить из нее, из этой неискушенной прелестницы, какую тебе угодно женщину. Все в твоих руках, как говорится, что посеешь, то и пожнешь. И я сказал, точнее, попытался сказать, но ничего толком не вышло:

Знаешь… я скоро уезжаю… как бы тебе… – всего-то промямлил.

И с удивлением обнаружил, что не умею говорить с девушкой о чувствах или о чем-то таком на родном языке. Я очень рано уехал из села – и вот такая незадача: ни единого слова не способен выдавить из себя, стоя против очаровательной девушки, которая определенно нравится мне. И я сказал ей на своем привычном русском языке:

Так мне писать тебе, будешь отвечать на письма?

Она не сказала ни да, ни нет. Она по-прежнему смотрела мне в глаза, и лицо ее не выдавало ни единой эмоции. Она была спокойна и ровна, как будто между нами ничего не происходило, как будто и не с ней я говорил. Только где-то глубоко в ее темно-зеленых глазах таился всегдашний задорный смешок. Наступила тягостная пауза.

Ответь, пожалуйста, мне писать тебе? – вскоре повторил я вопрос.

Но она вдруг подхватила ведра и резвой походкой пошла прочь. Не оглянулась даже. Я долго стоял в недоумении, не понимая, что бы это значило: то ли обиделась на что-то, то ли этим своим жестом, внезапным уходом, дала мне знать, что ничего между нами не может завязаться. Но ведь она могла прямо сказать мне, что ты, мол, мил человек, не поглянулся мне, да и все – я бы понял ее. Недолго подумав, я все-таки решил, что она не хочет, чтобы я ей писал, и больше не подходил к ней. А вскоре и вовсе уехал из села.

Но так рассуждал и так поступил человек, давно обретавшийся вдали от родины и позабывший многие условности жизни в родном селе. На самом деле все обстояло гораздо сложнее, как объяснили мне земляки мои годы спустя. Выходило, что по обычаю, если девушка из достойной семьи и хорошо воспитана, не вертихвостка какая, никак не может что-то обещать парню, пока не помолвлена с ним. Другими словами: я мог запросто писать ей, и она охотно отвечала бы на мои письма, но обещать мне вслух что-то конкретное не могла всего лишь из приличия. К сожалению или, может, к счастью, к тому времени она давно была замужем…

 

***

 

Моя страсть к книгам, навсегда вплетенная в мой образ жизни, в мое поведение, в мою судьбу, объясняет многое, если не все, в моих поступках. Говоря просто: я загублен русской литературой. Все мягкое, робкое, застенчивое, наивное, вся моя противная доверчивость, моя пылкость, моя влюбчивость, моя вера в дружбу, в порядочность, в искренность, вообще все-все во мне от нее, от русской литературы. А теперь никому не нужны ни она, ни я, ни кто-либо из таких, как я.

 

***

 

Наша семья никогда, собственно, не жила как следует. Она всегда выживала. Мои деды и бабки – выживали. Впрочем, деды погибли на фронте, выживали – бабки. Мои родители – выживали. Опять же – отец заболел в молодости, выживала – мать. И нынче вся моя родня – выживает. Я тоже. Всегда и всюду, во всякую минуту, не отступают мысли и заботы о самом необходимом.

А между тем известно, что, постоянно выживая, а не живя, нельзя отряхнуться от хлама повседневности. Слов нет, наверное, опыт выживания тоже важен для художника. Но не на протяжении всей жизни. Когда-то художник должен жить, не заботясь ни о чем, кроме главного своего дела.

Что и говорить, повседневность тяжка, невыносима, и человек жив-то еще только потому, что находит радость либо в прошлом, либо в будущем.

 

***

 

Порою мне кажется: моя восьмилетняя дочь понимает, что происходит глубоко во мне. Кажется, она видит и чувствует, как я разрушаю себе изнутри, точнее, не сам я разрушаю, конечно, а превратности жизни, таким скопом навалившиеся на меня. Мне кажется, она все понимает и переживает и сочувствует мне, но ни сказать ничего не может, ни помочь чем-то. Отчего и сама мучается. Это иногда ясно видно. Она не по годам быстро взрослеет.

 

***

 

Давно замечено: если тебя сильно любили в детстве, то, став взрослым, ты тоже очень любишь детей.

Да и как не любить, скажем, такое: гостя у бабушки, твоя семилетняя дочь написала в письме:

– Папа, тут все говорят: я научилась плавать.

 

***

 

Самое страшное сегодня: общаясь с ребенком, стесняюсь своего времени. Она же пришла в этот мир как бы с чистого листа, она не знает, какая жизнь была раньше и какая она должна быть и какой она будет – тоже не знает, она знает только нынешнее окружение и то, что по телевизору льют. И все это неприглядно. И множество вопросов у нее возникают, которые при нормальной жизни не возникли бы. И это ужасно. Это беда. Единственное спасение – если она приобщится к книгам и узнает, поймет, что бывает и другая жизнь.

 

***

 

Тебя в этой жизни, в сущности, держат два человека: мама твоя и дочка твоя. Не можешь уйти при живой матери так же, как и при маленькой дочери.

 

***

 

Именно страстно любящий окружающую жизнь человек кончает самоубийством. А кто любит только себя – на это не способен.

 

***

 

Читаешь книгу или смотришь фильм о маленьком человеке. На глаза наворачиваются слезы всегда там, где слабому, жалкому, загнанному, человеку кто-то делает добро. Но нет слез там, когда этого же человека обижают, оскорбляют, изгаляются над ним. Странно это.

 

***

 

Как прекрасна и таинственна улыбка спящего младенца!..

 

***

 

Работая в одной фирме и наблюдая за своим начальством, я убедился, что лакеи по натуре и сами всегда норовят держать лакеев.

 

Боже, как он кричал по-пьянке, как разорялся, доказывая окружающим, что именно он-то и есть «новый русский».

 

Свободным человек может стать, когда научится брать только необходимое. Пока же почти все человечество стремится к излишеству – даже мечтать об этом глупо.

 

***

 

Редко кто из людей старается вглядеться в душу другого. Многие во всю свою жизнь пребывают как бы в спячке. Они едят, спят, работают, заботятся о близких, но все по однажды заведенному порядку и как-то вяло, глухо. Любопытство проявляют только к внешним всплескам: успех – неуспех. Словом, многие попросту облегченно живут. Возможно, тем и художники отличаются от остальных, что у них все иначе происходит, возможно, именно поэтому и всегдашнее непонимание между художником и остальными.

 

***

 

Как она живет. Целыми днями в постели. Посреди спальни – проигрыватель: негромко и бесконечно звучит классическая музыка. На журнальном столике сигареты и кофе. А кругом – всюду книги, книги, книги, и непрестанное шевеленье губ, нашептывание стихов – своих и чужих.

Да.

В литературе почти все делается вопреки. Вопреки времени, вопреки моде, вопреки сегодняшним вкусам. Но сколько мужества и какие нервы надобны, чтобы идти против многого, если не всего, что тебя окружает.

 

***

 

Многие люди путают смех и веселье. Веселиться можно и без смеха – и это, мне кажется, высшее проявление радости. А смех от острот заядлого весельчака – тут мало радости или почти ее нет.

 

***

 

Все властители дум человечества, то есть люди, манипулировавшие народами, эпохами, обычно пользовались одним тривиальным приемом: неизменно ссылались на кого-то, тем самым как бы снимая с себя груз ответственности. Иисус ссылался на Отца, Магомет – на Аллаха, Ленин – на Маркса, Сталин – на Ленина. Ряд можно продолжить – примеров тьма. Но что странно: народы и сегодня доверчивы и простодушны, исторический опыт не пошел им впрок, поманят, призовут – пойдут за кем угодно и на что угодно. Ибо человечество всегда нуждается в лидерах.

 

***

 

Они беженцы. Ютятся в жалкой комнатенке в семейном общежитие. Но именно теперь, когда они потеряли и родину, и четырехкомнатную квартиру, и все, что нажили неимоверными трудами за долгие годы, именно теперь целыми днями сидят и ожесточенно спорят: кто из них, муж иль жена, больше усилий прикладывал, чтобы получить то безвозвратно утраченное просторное жилье. Что-то такое странное происходит с ними.

 

***

 

У людей отняли и прошлое, и будущее, и говорят: живи теперь, пользуйся свободой. Да какая, к дьяволу, свобода в такой тесноте и зажатости, когда впереди – ничего. Кругом – ничего. Позади – ничего. Чем жить-то?..

 

***

 

Если б не пала огромная держава, как прозаик, я остался бы просто певцом своей малой родины. Ее красот. Ее прошлого и настоящего. Теперь же я всего лишь свидетель крушенья. Очевидец попирания всех устоев. Соглядатай обломков. Больно, больно, и лично мне, да и всему моему поколению, до последнего вздоха, до гроба вряд ли удастся избавиться, излечиться от этой боли.

 

***

 

Наконец-то сбылись заветные идеалы: кто был никем – в краткий срок стал всем. И обошлось-то без особых проблем. Только провозгласили пресловутые свободы, всего лишь кивнули в сторону вожделенного западного уклада жизни – и «всем» стали люди изначально готовые к тому: потенциальный бандит стал бандитом, вор по натуре – вором, мошенник – мошенником, политик – политиком. Все реализовали таившиеся глубоко под спудом внутренние свои сущности.

 

***

 

Мое удинское село – мне мать. Мой русский город – мне отец. Стало быть – я метис в духовном смысле.

 

***

 

Я сегодня язычник. У меня есть Бог моей старой матери. Бог маленькой дочери. Бог утраченной малой родины. Бог малого литературного дара. Но ни общей веры – ни надежды.

 

***

 

Он рассказывает, что на даче, точнее, возле дачи, в овраге, он нашел целую кошелку собачьих лапок – где-то пар двадцать. Оказывается: по соседству с дачным поселком деревня – и там людям нечего есть – ловят дачных собак и едят. Скандал разразился по этому поводу между дачниками и деревенскими. Даже милицию не раз и не два вызывали, но все без толку – дачные собаки все так же пропадают, собаки всё съедаются голодным людом.

 

***

 

Им по сорок. Они одногодки. Они женились в двадцать лет. Теперь он – всеми повадками и привычками – похож на ребенка. Она – на старуху.

 

***

 

А страшное, по сути дела, чувство: скоро уже 30 лет ты не живешь в родном селе, а там мало кто, наверное, это замечает, как бы тебя там и не было никогда. И так о многих не помнит село. Но все мы, уехавшие оттуда, больны, да, прямо больны тоской по родному селу.

 

***

 

«Лица кавказской национальности» – то же самое, что и «английский шпион» в годы холодной войны. Это многие сейчас понимают. Но мало кто догадывается, что организовали эту антикавказскую истерию финансовые воротилы из самой верхушки государственной власти – дабы отвлечь вниманье общественности от себя – от своих махинаций. То есть методично формируется у населения образ внешнего врага, мешающего жить русскому человеку. А сами в то же время уже обобрали и русского, и всякого нерусского.

 

***

 

У него четверо детей – и все девочки. В наши-то дни. Удивительно. О чем только он думал – когда затевал их. Да и думал ли вообще? Очень даже сомневаюсь. Знаю лишь, что без них, без четверых детей, без нескончаемых непосильных забот, ему было б скучно жить на свете. Скучно и незачем. Что он еще мог и может выдать из себя, кроме потомства. Чаще всего многодетство – от внутренней пустоты. От страха перед этой пустотой. Многодетство – это следы страшного зверя под названьем: пустота.

 

***

 

Он родился в мусульманской среде и в мусульманской семье. Но уже лет тридцать живет в русском городе. У него два сына – восемнадцати и пятнадцати лет. Он говорит с явной гордостью:

– Я ни разу при детях не курил и не пил.

– То есть как это?..

– А так: ни один из них не видел меня курящим или выпивающим.

– Но они ведь знают, что ты и выпиваешь, и куришь. Приходишь же домой в подпитии.

– Знают. Но при них себе не позволяю. Так воспитан я. Мой отец тоже не курил при мне. И я в его присутствии ничего лишнего себе не позволял.

 

***

 

Девочке около четырех лет. Накануне вечером читали ей библейские легенды в детском издании. За завтраком она и говорит отцу:

– Пап, а Ягве ведь плохой, злой Бог.

– Почему?

– А он никому, ни Адаму, ни Еве, не разрешает сорвать яблоко с дерева. Даже змей добрее его…

 

***

 

Не знаю, читал у кого или, может, видел картину живописи: Христа распяли, и, как известно, слева и справа от него распяли двоих разбойников. Распятый Христос сказал что-то очень теплое, дружеское, с любовью и добротой, одному из них и тут, на кресте, пред неминуемой смертью, разбойник начинает понимать, что впервые в жизни к нему отнеслись по-человечески, в нем увидели равного, что он обрел истинного друга в этом странном человеке, умирающем без страха и без особых мук, достойно, и такой вопль отчаянья вырвался из него, из разбойника, что так скоро теряет единственного друга!..

Как я понимаю этого разбойника. Как сочувствую ему. Как больно мне за него.

 

***

 

Критик З. делал телевизионную передачу о Бунине. Приехал в Париж, разговаривает с теми людьми, которые лично знали Ивана Алексеевича. Так вот женщина преклонного возраста – забыл фамилию, она даже воспоминания написала о своем великом современнике, я читал их, – женщина говорит, вспоминая:

– Иван Алексеевич любил все нюхать. Подашь ему закусить, а он тут же подносит к носу – нюхает.

– Он что, боялся, что его отравят? – спрашивает критик З. – И слушать его дальше не хочется: одной репликой он выдал свое гулко полое нутро.

 

***

 

Странная, если не сказать, что нелепая, дикая ситуация: преподавая в университете, он с пеной у рта доказывает, что нельзя поступить ни на один факультет без денег, без знакомства, без взятки. Что еще удивительнее: то же самое твердят школьные учителя. Дочь моего брата поступила на физфак, а директор ее школы убежден, что тут не обошлось без взятки, до того убежден, что брат, повздорив с ним, уволился из той школы, где он тоже работал. Чему же могут обучить подобные горе-педагоги, какие идеалы вселить в молодые души?..

 

***

 

Они разругались страшно. Он ударил ее, и она его ударила. Он кричал, топая ногами и дико поминая ее мать, и все потому, что она не захотела с ним танцевать, как он ни упрашивал, как ни умолял. Мелочь вроде – и такой скандал. Да, но она и не спала с ним. Не могла спать не только на одной кровати, но и в одной комнате, отчего и супружеские обязанности меж ними крайне редки. Лишь раз, два в месяц, когда у нее обнаружится настроение, либо он будет слишком настойчив. И не пьет она с ним, никогда, нисколько и ни за что. А со своим братцем или с подружкой – пожалуйста. Словом, что бы он ни предлагал, что бы ни предпринимал, все ей не так. При этом нельзя сказать, что она не любит его. Просто она считает, что он ведет себя не так, как ей хотелось бы. Как она привыкла – чтобы вели себя мужчины. Как ведут себя, скажем, ее брат и отец – конченые подкаблучники. Но он не может быть таким при всем своем желании. Он совсем другой. Отсюда, наверное, и столь резкое неприятие ее матери, как злого, разрушающего начала. Так ему, во всяком случае, кажется. Хотя, если быть до конца откровенным, его отношение к теще сложилось с одного-единственного ее проступка: в старой квартире, где не было сантехнических удобств, в отхожем ведре, куда по ночам ходили по малой нужде, он обнаружил полбуханки хлеба, и теща объяснила тогда, что хлеб здорово впитывает запахи…

 

***

 

Что такое дохлый соловей? Есть ли в нем, в дохлом, хоть что-то от соловья, воспетого поэтами всех народов?..

 

***

 

Тебе нравилось, как твоя жена, возвращаясь из города, заходила в квартиру – раскрасневшаяся с мороза и от быстрой ходьбы, взволнованная, свежая, молодая, любящая и любимая – и ты думал, с умилением глядя на нее: неужели и это пройдет? Теперь же, случается, сидишь за столом, читаешь, жена твоя, устроившись на диване, что-то вяжет. Кругом уютно, тихо. Лишь на кухне мерно капает из крана: шлеп – шлеп – шлеп. Жена отрывается от рукоделья и говорит эдак буднично, безлико:

– Ты можешь допустить, что мы когда-нибудь разведемся?..

Недолго подумав – тем же будничным тоном отвечаешь:

– Нет, не могу.

– Ой, я сыр хочу.

– Что-что?..

– Сыру хочется. Там на столе тарелочка. Подай…

 

***

 

Все мое окруженье, вся моя родня, все друзья, от раза к разу отваливаются от меня. Я не могу, не умею с ними общаться. Я так далеко в сторону ушел от них, что, кажется, нет ни одной точки соприкосновенья. Наверное, все это сделало долгое мое одиночество и занятие литературой. Так называемая культура. Не скрою, живая реальность подчас мне отвратительна. Я как-то это стал видеть и понимать. Что ж: я должен смириться и идти своей дорогой, возможно, все больше отдаляясь от окруженья. Все равно людей не перекроишь. Себя тем более.

 

***

 

Уехав из дома в восемнадцать лет, я стал другим: вроде и сам это вижу, и мама моя замечает, и все остальные. Но так выглядит на поверхности. На самом деле я все тот же. Просто в юности я не имел тесных контактов с жизнью – и потому не проявился полностью, отчего многие считают, что я сильно изменился. Смею думать, что та же мама все эти годы любила не меня конкретно, а образ первенца. Да и то: останься я жить дома, теперь смотрелся бы совсем иначе. Жизнь вне родной среды слепила из меня совершенно другого человека.

 

***

 

Он мой земляк. Он сидит и рассказывает мне о своей жизни.

– Троих, троих детей выучил в институтах, – говорит он с гордостью. – Это тебе не игрушечки. Всех выучил, оженил и обустроил – теперь живут себе припеваючи.

– У вас же было четверо детей, – спрашиваю я. – Куда же четвертый делся?

– Младший-то мой? Он даже лучше братьев своих устроился. О нем никакой печали: и дом полная чаша, и машина, и все, что душе твоей угодно.

– Кем же он работает?

– Он у меня старший сержант милиции аж в самой ГАИ.

 

***

 

Тридцать лет живу в городе. Но знаю, что так и не стал горожанином. До сих пор хожу, как сельский человек, медленно и раздумчиво. Городской ритм не подхватил меня. Правда, не всегда я такой – изредка бывают срывы. Но это исключения. А когда-то в юности я стеснялся того, что родом я из села, и в компаниях, где не очень хорошо меня знали, притворялся горожанином. Надо было пожить, надо было изрядно почитать, надо было узнавать людей и себя, чтобы отказаться от такой инфантильной глупости. Боже мой, что же прельщало меня в городской жизни, или что так не устраивало в сельской? Дело, понятно, не в этом, а в том, что всегда меня окружали городские ребята и все они казались мне свободными, ловкими, вольными в разговорах и поступках. Теперь уж понимаю, что все у них было внешнее, ничего стоящего внутри, но все равно спасибо им, благодаря им я начал вглядываться в себя, в свое прошлое, они пробудили во мне ревностную любовь к своим истокам, более того, сопротивляясь им, их образу жизни, их взглядам, их ценностям, я открыл в себе свои личные недостатки. Да – все вопреки. Все что ценно – истинно.

 

***

 

Ну и времена настали! Преподаватель филологического факультета университета говорит:

– Мы уж у себя на кафедре перестали говорить о литературе. Неинтересно.

Сотрудница литературного журнала признается доверительно и в то же время с облегченьем:

– Года два уже ничего не читаю. Надоело. Не хочется читать ни новых вещей, ни старых…

 

***

 

Сидел и перелистывал старую тетрадь. Моя шестилетняя дочь спросила:

– Пап, сколько листов в этой тетради?

– Девяносто шесть.

– И на всех листах рассказы?

– Нет, что ты. Записи просто.

– А ты мог бы написать столько рассказов?

– Сколько – столько?

– Ну, сколько там листов…

Не знаю. Смотря – сколько проживу

– А ты не ешь раков, пап, вот дядя Паша умер от рака, потому что раков много ел.

– Ладно, дочь, не буду…

 

***

 

Сегодня шел по улицам города и с радостью видел, как густо и буйно цветут каштаны!..

 

***

 

Всегда следует помнить – я удин. Я – один. Я – пишу. Я много читал. Я много пережил. Но нужно только помнить обо всем этом, а поведение мое должно быть несколько иное.

Страшная вещь – поведение. Я не умею вести себя. Точнее, я не умею вести себя как должно слишком долго. За какой-то чертой моя беспокойная внутренняя сущность ведет меня.

 

***

 

Дочка со слезами прибежала с улицы и сквозь всхлипы начала жаловаться, что девочки во дворе обозвали ее нерусской, потому что у ней и волосы, и брови, и глаза слишком темные, и фамилия тоже, дескать, нерусская, а она доказывала обратное, мол, нет, она русская, она р о с с и й с к а я р у с с к а я, поскольку родилась в России, а мама ее соответственно к а з а х с т а н с к а я р у с с к а я, а папа – удин, но он также р у с с к и й удин. Но ей не поверили и посмеялись над ней. Она говорила и от обиды каталась в истерике, все более распаляясь. Мы успокаивали ее как могли, и когда малость пришла в себя, я стал резко и внятно убеждать ее, что она и вправду нерусская, что она удинка и чтоб впредь не смела называть себя русской. Потому что всю жизнь она будет слышать такое. Что люди бывают разных национальностей – и это хорошо. Это здорово. Она слушала и, казалось, не верила моим словам: она явно не хотела слыть другой, иной, нежели все остальные. Ей хотелось быть такой же – как все. Врожденное отличие от подружек оскорбляло ее. Господи, насколько стадность изначально заложена в человека!..

 

***

 

Всюду я чужой. Чужой среди русских. Чужой среди удинов. Чужой среди самых близких мне людей – среди родни. Невыносимо жить вечным чужаком.

 

***

 

Милый образ родины: каждый день ровно в двенадцать над селом гудел-пролетал почтовый самолет – и так в течение десятилетий.

 

***

 

Нужно делать книжку о себе – и если сумею написать себя истинного – для многих она, книга, окажется своею.

 

***

 

Все же главное для тебя должно быть: не зависеть от внешнего мира. Все в тебе, в твоей душе, в твоей памяти, в твоем отношении к прошлому, настоящему и будущему. Но ни в коем разе не в отношении этого мира к тебе. Он для тебя не существует. Только так можно работать не в угоду дня.

 

***

 

Я дрался, я бил людей и бывал бит, я злился, отчаивался, мучил себя и других, я был требователен к людям, к себе тоже, может, к себе даже больше, чем к остальным, а может и наоборот, да и какая, к черту, разница, главное, я был живой, мною двигала страсть к жизни, к друзьям, к женщинам, и, конечно, наломал дров, часто оказывался неправ, требуя от других то, чем сам как следует не владел, а только искал, искал в себе, в окружающих, добивался от жизни ответа на вопросы, которые меня тревожили, и хотел, чтоб и других эти вопросы тревожили, чтоб и другие были нервны, слезливы, добры, сварливы, короче, я жил, как мог, жил чувствами, ничего не выстраивая, не взвешивая, не выгадывая.

А ты!..

Скажи, хорошо ли, что ты ни с кем не скандалил, ни разу никого не ударил, никто и тебя не ударил, никому ничего не давал и ни у кого ничего не брал, точнее, не просил, а когда давали, не отказывался, брал, я тебя спрашиваю, так ли уж хорошо быть никем, ничем, ни злым, ни добрым? Между прочим, из всех цифр, самая округлая, самая ладная, удобная, знаешь, какая?..

 

***

 

Да, да, ты страдал, страдаешь и будешь страдать до гробовой доски. Что ж из того: орден, что ли, тебе давать за страдания?

Ведь все кругом страдают. Ну, не все, положим, а многие. Еще похлеще твоего страдают. Но не делают из этого т р а г е д и и.

 

***

 

Все кому не лень пишут, что русский крестьянин всегда стремился иметь землю. Думается – это неверно. Крестьянин всегда желал избавиться от хозяина. Раньше – от помещика. При советах – от большевиков. Крестьянин хотел волю, а не землю, ибо у него нет опыта владения землей. Даже после отмены крепостного права землю крестьянам не дали. Их просто распустили. Открепили от хозяев, так сказать. И только. Во что это вылилось впоследствии – всем известно. Теперь крестьянин снова получил волю – и опять же без земли. Что из этого выйдет – увидим. Не дай Бог, конечно, но будет худо, если история и вправду циклична…

 

***

 

Друзья, у других громадные дачи, роскошные автомобили, огромные квартиры, заметные должности, большие зарплаты. У меня же ничего этого нет. Так не лишайте меня единственной моей роскоши – всем говорить правду в глаза.

Вместе с тем искренно говорить людям все, что о них думаешь, значит, обречь себя на страшное одиночество.

 

***

 

До чего трогательно наблюдать, как годовалый ребенок изловчился, подтянул ко рту ножку и сосет большой палец…

Так и прет из тебя всякая мелочь. Прет без удержу. Но ты в этом не повинен – таково твое нынешнее состояние.

Да и человек сам по себе измельчал – вот откуда форма этих записок. Человек утратил цельность. Весь изодран в клочья.

 

***

 

Стояли с мамой перед автовокзалом. Ждали рейсовый автобус. Молодая красивая женщина обратилась ко мне с пустячным вопросом. Я ответил, она поблагодарила, и так, слово за слово, завязалась беседа. Оказалось, она чеченка. Удрала от тягот войны, до институтской подружки добирается.

– У нее пережду этот кошмар. Может, удастся и на работу устроиться.

Она оставляла очень хорошее впечатление. Была спокойна, улыбчива и интеллигентна. Но вот она попросила приглядеть за ее чемоданом.

– Пойду водички куплю на дорогу, – объяснила. – И кое-что из еды.

И растворилась в людской толчее. Стоим с мамой, ждем, время идет, а ее все нет и нет. Я забеспокоился: может, она вовсе не вернется, мол, может, в чемодане у нее взрывчатка?.. И всякие такие мысли о женщинах-террористках. Глянул маме в лицо – вижу: ей тоже не по себе. Она ведь от телевизора не отходит – наслышана о чеченском коварстве и неслыханной жестокости.

– Мам, возьми сумку, – говорю, – зайдем за угол вокзала.

Без лишних слов мама поняла меня. Зашли с ней за угол и оттуда выглядываем. Возле чемодана чеченки толкутся люди. Множество людей. Что – если сейчас рванет?..

– Беги найди милиционера и все объясни, – говорит мама. – Вишь, сучья дочь, чего надумала. Беги, пока не стряслась беда.

Я только тронулся с места – как чеченка мне навстречу. В руках двухлитровая бутылка с оранжевым напитком и целлофановый пакетик с едой. Я здорово растерялся, видимо, потому что она посмотрела мне в лицо и говорит так уныло и усмешливо:

– Ничего, ничего, мы привыкли. Не смущайтесь.

И пошла себе к чемодану. И мне так стыдно стало, так стыдно…

 

***

 

От своего времени все равно не уйдешь. Боль-то от него. Шипы-то от него. Немочь-то от него. Как же ты уйдешь!..

 

***

 

Иногда кажется, что ты мог бы сегодня написать о чистоте человека, не искажая реальной действительности. Нынче вообще как никогда важно писать о чистоте. Пускай не сразу и не все примут то, что ты хочешь сказать, но время работает на тебя и на таких, как ты. Человек либо погибнет от грязи и пустоты, либо вернется к чистоте и свету. Третьего не дано.

 

***

 

Русские – народ полярностей: самых нежных, кротких и самых злых, жестоких я видел среди русских.

Самых глубоких, утонченных и самых тупых, равнодушных – тоже среди русских.

У русских нет середины. Нет равновесия. Складывается впечатление, что русским еще далеко до окончательной формы, что русские все еще в росте, в движении в своем развитии.

А у закавказских народов, как и у европейцев, все давно окончательно устоялось. Все формы закончены. И это намного хуже.

 

***

 

Случайный знакомец лет шестидесяти. Сидим за кружкой пива. На вид мелок, тщедушен. Но с гонором, хвастает безудержно, о чем бы ни шла речь. Расплачиваясь за пиво, уронил на пол несколько мелких купюр и не стал поднимать.

Я никогда не нагибаюсь за деньгами. Уронил – значит, не мои. Такой вот я парень. Весь в деда, в деда своего. Дед тоже не мелочный был. Мой дед участвовал в русско-японской войне. Так вот пока из Дальнего Востока добирался, семь раз женился. Ровно семь раз. Он мне сам рассказывал, когда я вот таким мальцом был. Женится, погуляет на свадьбе, чуток поживет с молодой женой и тикает себе дальше. Так вот доехал до дома, снова женился и родил аж десятерых детей. Семь сыновей и трех дочерей. Не все, конечно, выжили, всего четыре человека. Но все равно – дед молодец!..

 

***

 

Интеллигентного вида азербайджанец в том же кафе. Врач по образованию, но на рынке торгует. Десять лет назад приехал, бросив на родине работу в больнице, на заработки. Ничего толком, конечно, не заработал. Обратно тоже не может уехать с пустым карманом. Все надеется разжиться шальными российскими деньгами и победителем вернуться домой. С ним же приехала его племянница с университетским образованием. У нее дома остались муж с двумя детьми. Когда уезжали, ее дети были шести и восьми лет. Сейчас им по шестнадцать и восемнадцать соответственно. Она изредка отсылает детям какие-то денежки, и только по телефону общается с ними. Рассказывая все это, она сидела передо мной и по ее щекам катились тихие слезы.

 

***

 

Тарасов говорил мне:

Знаешь, не называй меня Вовкой. Хотя бы Володей. А лучше Владимиром Демьяновичем.

Чванов говорил мне:

А вот за Владимира Михайловича ответишь. Называй меня Вовкой. Хотя бы Володей.

 

***

 

Костя С. поехал в столицу, истратил чужие пятьдесят тысяч долларов, вернулся домой и предстал пред кредиторами: что хотите, мол, делайте со мной – а денег нет. Вся штука, все лукавство в том, что денежки эти он брал не у одного человека, а у множества, у кого тысячу, у кого две, а то и три, зная, что никто не отважится на крайние меры из-за столь ничтожной суммы. А если всю кучу у одного или у двоих-троих взял – по нынешним нравам его запросто могли убить.

Да к тому же он парень хороший, общительный, хлебосольный. Так что все легко обошлось. Конечно, были недовольства, были какие-то угрозы, но он всем обещал, что заработает и вернет, да и зарабатывает и возвращает помаленьку. Так и живет.

Куда он дел чужие пятьдесят тысяч? А прогулял с девками по ночным клубам и ресторанам.

Хоть раз в жизни по-людски оттянулся, – говорит не без довольства в тоне. – А то все с оглядкой. Обрыдло!..

 

***

 

Межрелигиозные недоразумения подчас могут быть анекдотично нелепыми. Помнится, как отец студента-мусульманина, приехав в русский город проведать сына, ходил в уборную с бутылкой воды для омовения, чем вызвал ироничное и досадливое недовольство соседа:

Да твой батя алкаш конченый. В сортире в одно рыло пьет…

 

***

 

Когда-то учились с ним в одном классе. Он был рыж и веснушчат. Был тих, незаметен, скучен. Но здорово умел шевелить ушами. Иногда со всей школы сбегались смотреть, как ловко он двигал ушами. Сам при этом оставался серьезным и деловитым. В те годы это было, пожалуй, единственное его достоинство. А сейчас он, считай, на белом коне. Сейчас он богат, самоуверен, всегда весел и речист. А я помню, к примеру, урок зоологии. Как он вышел к доске рассказывать о насекомых и сразу выложил:

Несакомые, – и класс грохнулся в хохоте.

Что-что? – спросила учительница.

Как что – несакомые! – ответил он уверенно.

Ну и кто они – несакомые твои?

Ясно кто: комар, мух, пчел и еще кое-кто.

И что же дальше?

Летают и кусают.

И замолчал – ни слова больше не в силах добавить. А класс все покатывался от хохота.

 

***

 

У мужа день рождения в январе. А у жены – в феврале. Но все приходят поздравлять супругов исключительно в феврале. Как говорит их десятилетняя внучка:

Потому что к деду никто не ходит, поэтому справляют в феврале.

Не правда ли, как странно, если учесть, что у жены совершенно нет родни. Она детдомовская. Все гости – родня мужа.

 

***

 

Известно, что у мусульман, когда муж с женой выходят из дома, муж идет впереди, а жена ступает изрядно сзади. Шагать вместе, рядом, или опередить мужа, она не имеет права по шариату. Вдруг в наши дни люди видят: Мамед с женой идут по улице, и что удивительно – жена намного опережает мужа.

В чем дело, Мамед, ведь так у вас не принято?.. – спрашивают его русские соседи.

Да, так не принято, – степенно, но и с лукавинкой в глазах отвечает Мамед, – но так было раньше, когда противопехотных мин не было…

 

***

 

Служу ночным сторожем на стройке в самом центре города. Зимней ночью сидим себе с напарником в теплом вагончике, чаевничаем, болтая о том о сем. Вдруг стучатся к нам. Открываем дверь, а там милиционеры – шесть человек. Просятся в вагончик погреться. Расселись за длинным столом, чуток отогрелись.

Картишек у вас нет? – спрашивают.

Да нет. Не играем. Шахматы есть.

Шахматы?.. В шахматы не умеем.

Никто из вас не умеет в шахматы?..

С улыбками пожимают плечами. Шестеро молодых ребят от 25 до 30 лет – и ни один из них не играет в шахматы.

 

***

 

По радио говорила русская женщина из Татарстана:

Еду в автобусе, напротив татарская семья сидит, говорят по-своему, даже малый ребенок и тот говорит по-татарски, все это, конечно, хорошо, похвально, что ребенок сызмальства изучает свой язык, но вот я завела разговор с ребенком, и он ни слова по-русски не понимает, ну, ни полслова, ни звука не понимает – и мне страшно стало…

Вы сами-то говорите по-татарски? – спокойно спрашивает корреспондент. – Вы ведь здесь родились?..

Я?.. – удивляется женщина. – Нет, я не говорю. Что это я-то должна?..

 

***

 

Недавно встретил азербайджанца, живущего в нашем городе с середины семидесятых годов. Так вот он окрестил детей в православной церкви и сам окрестился. Кстати, у него и жена азербайджанка.

Сколько уж здесь живу,– говорит, – почему мои дети должны отличаться от других?..

 

***

 

Жена рассказывает о шумной драке этажом выше. И вот какая сложная фраза звучит:

– … И тут выходит любовник матери жены киргиза – и начинается!..

 

***

 

Говорят, для возникновения легенды должны быть два необходимых условия: общественный интерес и недостаток информации – тогда легенда рождается естественно. А в наши дни общество ни в чем, кроме пресловутого благополучия, не заинтересовано и страдает от избытка информации, потому легенда обречена на вымирание.

 

***

 

Девочке пять лет. Она еще не думает ни о прошлом, ни о будущем. Живет исключительно настоящим. Тем и счастлива.

 

***

 

У него была породистая собака с медалями и прочими регалиями. Он убежденно клялся и божился, что она, собака, из чужих рук ничего не возьмет. И правда, собака не взяла колбасу у одного из бражной компании, у другого, у третьего. Но у четвертого, человека седовласого и по всему мудрого – почему-то за милую душу схамкала солидный кус докторской колбасы и облизнулась с наслаждением. И уставилась на хозяина, точно с усмешкой выжидая, что будет дальше, и тот молча встал из-за стола, зашел в дом, вынес двустволку и застрелил собаку.

 

***

 

Видел сон: будто я умер и меня повезли хоронить на родину. Но я все вижу и слышу, как меня привезли, кто чем занят, о чем говорят. А мать моя в то же время спорит со мной, она как бы ревнует, злится, доказывая мне, что это вовсе не я умер, а она. Но я понимаю, что умер все же я, а не мама, это ей просто так хочется – что умерла она, вернее, ей не хочется, чтобы это был я. Так, слово за слово, скандал завязывается между мамой и мною, живым вроде, а я – покойник, лежу себе в гробу – за всем наблюдаю. Такое раздвоение.

 

***

 

Как давно я не пил хороший кофе. Проклятая бедность. Проклятое время – и, чего уж тут лукавить, кем-то проклятая страна. Но она – моя! – как мне быть-то?..

 

***

 

Был вечер, сгущались сумерки, кругом кричали дрозды: тер-ре-чок-чок-чок!.. Шли с братом из леса, у меня за плечом болталось ружье, я убил несколько горлинок, они мягко стукались о мое бедро, брат все приставал ко мне.

– Дай стрельнуть, дай хоть пустяшного дрозда убить.

Наконец я снял с плеча ружье, он спешно выхватил его, взвел курок и ринулся, чуть согнувшись, скрадываясь, к густым ежевичным зарослям, где трещало и чокало множество дроздов, и тут я увидел в шагах десяти от него, прямо перед ним, зайца, беспечно сидевшего на задних лапах. Я замер на месте, боясь спугнуть его, брат мой тоже заметил зайца, но вместо того чтобы выстрелить, обернулся ко мне и воскликнул удивленно и обрадовано:

– Глянь, заяц! – и лопоухий, конечно, сиганул в ежевичные заросли и исчез. Брат лишь запоздало и слепо пальнул вслед.

 

***

 

Как передать очарованье удинского застолья: летнего, под открытым небом, и зимнего, в огромной комнате, которая есть в каждом доме, с беседами, с долгими и милыми тостами!..

Вообще, в отличие от многих пишущих людей, у меня есть свой неповторимый, уникальный мир. Это редкая удача. В то же время неимоверная трудность – у моего народа нет письменности.

Да и ерунда все это, скорее всего, поскольку на земле множество уникальных мест и народов, нетронутых большой культурой. Все зависит от таланта и упорства. Труда денно-нощного.

 

***

 

Вот еще какая разница между русским и кавказцем. Русский человек, к примеру, предлагает приятелю, другу ли:

Пойдем ко мне, посидим, выпьем, как раз мои на выходные уехали в деревню…

Ну а кавказец, если у него никого нет, не станет никого домой приглашать, – кто же закусь приготовит, стол накроет…

 

***

 

Самый талантливый человек – это удивленный человек. Ему все внове в этом мире, все как в первый раз!..

 

***

 

– Обычно у писателей жены несчастливы. Если жена все же счастлива, значит, муж – не совсем писатель.

 

***

 

То, что делаю сейчас этими записями, во многом и есть чистейший импрессионизм.

 

***

 

Человек говорил с тобой вежливо, пожалуй, слишком вежливо – и это тебя коробило: в чрезвычайной вежливости всегда таится насмешка. Хорошо скрытое превосходство. Ты это знаешь наверняка.

***

 

Я с интересом читаю питерского писателя В. К. Но долгие годы меня что-то раздражает в нем. Что-то очень важное, основательное, не относящееся напрямую к литературе. В его характере, в его отношении к жизни, к людям, к книгам, к собратьям-писателям. Раньше я не знал, не мог понять – что именно. Теперь, наконец, уяснил: у него просто нет детей. Ему незнакомо чувство отцовства. По-удински таких людей называют одним емким словом – сонг.

 

***

 

Истинная культура может возродиться только на основе богемности – вызова против буржуазности, отвержения буржуазности, презирания буржуазности.

К сожалению, сегодня у нас происходит совсем обратное: буржуазность как никогда в почете среди всех слоев населения. Что страшнее всего – подчас даже среди людей искусства.

 

***

 

Если правда то, что художник должен видеть разницу, а схожесть видит и профан, то сегодня для художника ничего или почти ничего не осталось: все и вся схожи. И это самое гибельное – унификация всё и вся.

 

***

 

«Знаю я его, знаю, все же вместе учились. Он всегда был такой. Он неизменен, как факт. Раньше, в студенческие годы, когда жили в одной комнате, все ходил, ныл, мол, у него одна мать, без отца вырос, денег не хватает, вечно копейки клянчил на пирожки, на кино, если выпивал, то исключительно за счет ребят, а после, учась в аспирантуре, взял и всем на удивление стал строить кооперативную квартиру.

– Откуда же деньги? Ты же вечно без копейки в кармане шлялся?

– Ну, как, блин, откуда – скопил помаленьку.

И смотрел тебе в глаза – посверкивая очочками. А чего только стоит его диссертация: в университете каждое лето на археологические раскопки ездил, диплом по археологии написал, а в аспирантуру – по истории партии поступил.

– Так, блин, вышло, – объяснял спокойно. – Знаешь, как трудно в археологию пролезть?..

Потом разогнали партию – срочно перековался в археолога. Уже полегче было, конечно, ученую степень имел. Теперь преподает. Еще в двух-трех местах часов, спецкурсов нахватал – крутится. А как лето – отдыхать всей семьей ездит. К друзьям юности. Опять же тебе там и жилье бесплатное, и из кормежки перепадает. А как же – с его-то наглостью. А если взять и к нему зайти, нет, вообще-то, лучше не надо, не советую. Заскочил я как-то, года три перед тем не виделись. Заскочил – а у них точно траур: сидят мрачные, злющие, и он, и она, жена то есть, и даже дочь. Что такое? Молчат. Посидел малость, выкурил сигарету, поднялся и к выходу. Он кинулся за мной, и уже за дверью толкует:

– Ты, блин, извини, что так плохо встретили. Я тут у жены мочу разбил. Три дня собирала на анализы, а я разбил, блин, скандал с утра».

 

***

 

К деньгам я никак не отношусь, когда они есть. Но очень уважительно, когда их нет.

 

***

 

В детстве даже стоять рядом с матерью, что-то из своего огорода продающей на базаре, было стыдно. Позорно. Но не с раннего детства, а с момента, как стал ходить в школу, что весьма знаменательно. Теперь смешно и грустно слышать, как иные умники рассуждают: отчего, мол, наше поколение не может вписаться в систему рыночных отношений. Да все оттого же.

 

***

 

Ты сказал ей, что иногда своими выходками она смахивает на блядь. А она тебе в ответ так радостно:

– Ой, мне очень нравится, когда во мне видят блядь или шлюху. Я ведь до двадцати лет была гадким утенком. Никто меня не хотел. Даже на танцах все время стенку подпирала.

 

***

 

Я заметил: мне с каких-то пор не хочется писать отдельного человека, его конкретную историю, характер, судьбу, точнее, все это интересно, конечно, но на фоне общей жизни. Вычленять его из стихийного потока нежелательно. Течет себе, разматывается жизнь, в ней много всего и тут же какой-нибудь человек со своей болью или радостью. Мне важна все полнота бытия…

 

***

 

Недавно, перебирая старые бумаги, наткнулся на такую запись: «Она была слишком открытой, доверчивой, преданной, отзывчивой, а таких обычно не любят молодые, избалованные женским вниманьем мужчины, вернее, от таких не теряют головы, и, вполне может статься, именно поэтому ты не мог, не хотел на ней жениться, всячески избегал ее, отлынивал от встреч, отбивался от ее растерянного, слезливого, беспомощного напора.

А твой младший брат, спасая честь девушки или, возможно, спасая твою честь, или же, попросту утоляя собственное желание любить, восполняя в себе недостачу этой самой любви, предложил ей себя, то есть пришел к ней и, чувствуя себя, наверное, неловко, пряча глаза, краснея, пылая жаром, мучась и мучая ее, объяснил ей, бедной девушке, и без того исстрадавшейся, что, коль уж так вышло, то он готов подменить брата, жениться на ней».

И ведь правда, правда – как ни чудовищно, – правда это!..

Да и вообще при мысли о том, сколько счастья и горечи ты познал, общаясь с женщинами, и сколько горечи и несчастья принес им, женщинам, сердце твое отчаянно сжимается: неужели все в прошлом? Неужели реальная, живая, полная открытий, волнующая, пылкая жизнь прожита до конца? Неужели все оставшиеся годы придется только разбирать минувшее, тосковать вспоминая?..

 

***

 

Порою кажется, что во мне такая бездна отвратительного, что страшно становится. В другой раз заглянешь в себя – и вроде ничего, все приемлемо, все можно перемолоть. Хотя нет, кое в чем в себе все-таки я никогда и никому не смогу признаться – настолько гадко все.

Мне не однажды бывало стыдно за себя. За свои поступки. За свое поведение. Обо всем этом нужно писать искренно и… желательно художественными средствами, картинками, образами.

Я и ошибался не раз, и предавал, и подличал, словом, чего только не натворил за жизнь, как и многие люди, – и нечего все это таить в себе.

 

***

 

Часто вижу такой сон: я заползаю в трубу, толстую, длинную, заползаю и ползу, а впереди, вдалеке, крохотным кружочком брезжит свет, и я ползу – хочу одолеть трубу, вырваться на волю. Но вот беда: в середине трубы застреваю, не могу ни вперед двинуться, ни назад. Бьюсь в отчаянии, кричу, ору – никто, однако, не слышит меня, голос мой глохнет в протяженности трубы… и я просыпаюсь от кошмарного крика своего.

 

***

 

В том, что я писал до сих пор, есть один существенный недостаток: я все считал себя выходцем из села. Ну, считал, может, не точно сказано, просто ощущал себя выходцем из села, а нужно, чтобы я был самим селом, его сутью, его гласом, его оком, его памятью, его прошлым, настоящим и будущим, которого, скорее всего, нет, надо быть сразу всем селом, тогда, возможно, что-то стоящее выйдет.

 

***

 

В литературе, как ни изощряйся, главное – старая боль за человека. Боль за человека, сочувствие, сопереживание – двигает людей друг к другу, очень разных субъектов стягивает в единое человечество. Интересно – чья эта мысль. Убежден, что не моя.

 

***

 

Для пишущего человека достаточно хотя бы одного умного, понимающего, чуткого читателя, и не обязательно, чтобы он любил тебя, или гордился тобой, нет, довольно просто интереса, любопытства, ожидания, и писатель всю жизнь будет работать для него одного. Его-то мне последние годы не достает. Здесь-то и корень моей трагедии. Все остальное еще как-то можно перемочь.

 

***

 

Это правда, правда, что многие, почти все, берутся писать от душевного одиночества. Сказать точнее – от душевной одинокости. А писать, писание – от неутолимого желания найти собеседника, умного, внимательного и тонкого, вернее, это происходит в силу отсутствия этого собеседника. Именно недостаток общения подвигает к писательству.

 

***

 

Сегодня ночью мне приснилось, будто я приехал в родное село…

 

***

 

У нас в селе сотни родников. От каждого родника, естественно, утекает ручеек, и они, ручейки эти, как кровеносные артерии в живом организме, так же витиевато покрывают все село.

 

***

 

Художник может состояться, только нарушив общий порядок на частности, а из этих частностей сотворив свой уникальный порядок.

 

***

 

Хорошо помню, как я убил первого своего зайца, в какой день, где и когда. Помню свои ощущения до мельчайших подробностей. Самое изумительное: тогда я, шагая домой с убитым зайцем в руках, как бы впервые во всей красе увидел закат солнца. Каким ярчайшим разноцветьем пламенело небо на западе! Незабываемая картина – более тридцати лет назад пережитая.

 

***

 

Твой дядя внезапно заболел. Стали возить его по врачам, из больницы в больницу, из города в город, но не удалось спасти: таким страшным оказался недуг, что крепкий, ядреный мужик за считанные недели истаял. Тебе прислали телеграмму, извещавшую о смерти, ты сразу собрался, но вылетел не скоро, билет на самолет доставал целых три дня. И не поспел ко гробу. Опоздал. Потом, спустя какое-то время, дядя тебе во сне явился. Как будто бы живой и здоровый, жизнерадостный, веселый, каким ты его знал всегда, во сне дядя спрашивал тебя: почему ты, дескать, не приехал на мои похороны? Странный сон, он долго волновал твое воображение, ты обдумывал, как бы рассматривал его со всех сторон, желая узреть, отгадать в нем некий тайный смысл, знак к чему-то более значительному, чем укор скоропостижно умершего дяди…

 

***

 

Я не могу состояться как большой писатель потому, наверное, что во мне нет злости, так необходимой настоящему художнику, нет холодка, ни капли рассудочности, рациональности. Я соткан из одних эмоций: я дивлюсь, люблю, доверяю, разочаровываюсь, падаю, встаю, смеюсь, плачу, боюсь, пугаю – я живу как язычник. А писательство – это, видимо, религия с единым Богом. А всякая такая религия все строго регламентирует.

 

***

 

Что ж ты робеешь, сказал ты себе, что так сжался душою и мыслями, боишься дальше носа своего окинуть взглядом эту жизнь, ведь весь двадцатый век твоего села, считай, трепещет, живой, у тебя на ладони, столько событий, судеб, характеров, страстей, столько утрат, слез, улыбок, надежд, чего ты теряешься?.. Смотри, как тесен, плотен, неизбывен этот мир родного села, как перенасыщена этим миром твоя память, прямо диву даешься, как и для чего все это носишь в себе, да и помнит, знает ли кто из сельчан или все они вместе взятые о тебе столько, сколько ты знаешь и помнишь о каждом из них. Нет – наверно. Тогда зачем тебе-то они сдались?.. – возмущаешься в сердцах, вскоре, однако, спохватываясь, сознавая, что все это так, пустяки, всего лишь мимолетная, незлобивая ворчливость малость подуставшего человека. Ты ведь твердо убежден, что, коль ты помнишь столько историй и подробностей из жизни своих сельчан, стало быть, это кому-то нужно, это нужно тебе, им, всем.

 

***

 

Не знаю, кто сказал: униженная нация пробавляется в литературе сплошной иронией. Поэзия – удел достойного общества. Как это верно!..

 

***

 

А. Ремизов в эмиграции, в Париже, выпустил 45 книг. А до этого, на родине, издал, кажется, 37. Итого: 82 книги.

А у меня – всего две книжки. А у моего друга – ни одной, хотя написал и опубликовал он целых 70 авторских листов.

Между тем А. Ремизов жил в гораздо худшие времена. Так что есть о чем всерьез кручиниться.

 

***

 

31 декабря. Вечер. Мои легли спать, чтоб отдохнувшими и бодрыми встретить Новый год. А я не уснул. Не смог. Я сижу, по капельке пью коньяк и читаю В. В. Розанова. Из его «Листьев». В который раз читаю – и все равно хорошо! Это все тот же коньяк – отменная выпивка: каждый раз приятно. Или как постель с любимой женщиной. В нем нет почти ничего отталкивающего. Иногда он – совсем немножко чужд мне. А так – все у него тихо, приглушенно, медово. Во многом – это моя литература. По состоянию души автора моя. По ритму – по дыханию этой прозы. Что еще для меня важно: сам он знал, что я, его читатель, такой, какой я есть, существует, есть и всегда будет. Он это знал – о чем где-то обмолвился.

 

***

 

На планете есть клочок земли – там я родился. Там рождались все удины испокон веку. Там душа моя. Там сердце мое. Оттуда семя наше – мое и всех удинов.

Мне бы хоть еще разок съездить на малую родину и пожить там недолго. Потом, возвратясь в город, пописать недолго. А там можно и умереть спокойно.

 

***

 

Сплетни более всего вредят удинской жизни. Все удины погрязли в сплетнях и кумовстве. В кумовстве и сплетнях. Ни одного чистого и высокого деяния за последние годы. Ни одного вдохновенного порыва. Ни одного благородного безумия. Потому и гибнем. Потому и исчезаем с лица земли.

 

***

 

У меня столько конфликтов с удинами, наверно, потому, что я малость уже не удин – обрусел.

У меня столько конфликтов с русскими, наверно, потому, что я все еще удин – не совсем обрусел.

 

***

 

Он пригласил ребят поросенка зарезать, а день был хоть и осенний, но теплый, солнечный, зарезали, значит, поросенка, освежевали, разделали, хороший был поросенок, молоденький, совсем без сала, одно только мясо розовое, нежное, и они решили шашлычком из парной поросятины полакомиться, дружно соорудили из сухих, проветренных дровишек костер в ореховом саду за домом, два строительных камня-кубика подтащили, установили по бокам костра, штоф вина вынесли из подвала, банку соленых огурцов, хлеба, большие чайные стаканы нашли – ни матери, ни жены дома не было, чтобы винные попросить, подкатили-подволокли к огню четыре круглых, обросших мхом, ровно шубой, ольховых чурбака под сиденье, а пока всем этим занимались, дрова прогорели, превратились в груду раскаленных древесных угольев, подернутых серебристым пеплом, и они нарезали ореховых прутиков, стали нанизывать поросятину на эти прутики и рядком выстраивать на камни-кубики, а один из них взял кусок фанеры – крышку от посылочного ящика и плавно так, мерно стал обмахивать им над угасающим, но живым еще жаром, чтоб и хорошо обжарилось мясо и дымом не пропахло, потом они разлили вино по стаканам, расселись вокруг костра, и выпили, и разговелись нежнейшей, истекающей во рту поросятиной, потом опять выпили и опять закусили, потом еще и еще, и с каждым разом мясо и вино казались все вкуснее и вкуснее, и скоро все они, конечно, захмелели, и жизнь им показалась безумно прекрасной, и стали они – с детства приятели, одноклассники, односельчане, удины – признаваться друг другу в любви и преданности, стали обниматься и лобызаться, потом вино кончилось, и они еще сбегали со штофом в подвал, потом подогнали чью-то машину вплотную к месту гулянки, включили музыку и, раскинув руки, закружились, веселыми, всё и вся любящими, невиданно добрыми орлами закружились вокруг костра, вокруг штофа с вином, вокруг прутиков с мясом, кружились, летели, парили и улетели в никем немереную даль, а когда вернулись, когда он очнулся, когда на другое утро проснулся он в своей постели и мать, грозно подбоченясь, выросла пред его еще неясным, мутным, туманным взором, оказалось, что от двухпудового поросенка остались одни мослы, голова, ножки да распяленная меж стволами орешины шкурка.

 

***

 

Давно я понял: все мои мучения, все мое отчаянье, весь мой пыл – безнадежное донкихотство.

 

***

 

Диковинное для наших дней явление. Мне недавно рассказывали: некую удинку кто-то застал распутничающей с собственным мужем. Не знаю уж, как это случилось, как могли застукать мужа с женой, но она не вынесла позора – в ту же ночь повесилась.

 

***

 

Если недельку я говорю по-удински, то начинаю и думать, и мечтать, и видеть сны по-удински. Это вообще интересно – двуязычие.

 

***

 

Где бы ни встретились два удина, если один приехал из родного села, другой обязательно в первую очередь поинтересуется:

– Как в этом году с орехами? Урожайный год?

Орехи для села – всё. Вся удиния утопает в ореховых садах. Неизвестно, как жили бы удины без орехов.

 

***

 

Еще: когда встречаются два удина – один другого спрашивает:

– Давно ездил в село?

Или:

– Какие вести из села?

Или:

– Не знаешь – тот-то вернулся из села?

Удины меж собой не называют свое село. Только представителю иного народа могут сказать: я из Ниджа. А для самих удинов – просто село, ибо оно единственное, где до недавних пор компактно проживали все удины, потому и отпадает необходимость уточнять название. Село – и все.

 

***

 

Удины не имеют склонности к торгашеству. Конечно, удины что-то продавали, но все со своего подворья, из своего сада, огорода. А теперь многим удинам, не по своей воле уехавшим из родного села, рассеявшимся по городам и весям, в силу социально-экономической ситуации в стране, именно торгашеством приходится заниматься. Одно это говорит о том, что удины, лишившиеся своих традиционных занятий, скоро перестанут походить на самих себя.

 

***

 

Самое страшное для меня – потеря связи с родной землей. Без всего остального еще как-то можно обойтись.

Да и не мною замечено, всякий народ, лишившийся родного ландшафта, вырождается. На чужбине можно сохранить и язык, и обычаи, но все равно среду обитания ничем не подменишь.

 

***

 

Боже, сегодня ночью я видел во сне обвислые под тяжестью спелых плодов ветви персикового деревца.

 

***

 

В центре села, сразу за почтой, за магазинами, за чайханой, столовой, пивным баром, клубом, расположено кладбище. Смерть, вечный покой рядом с самой бойкой, бурливой сельской жизнью. Что это – постоянное напоминание, что жизнь коротка, что, как ни веди себя, праведно, по-скотски ли, конец у всех один – вот он, всегда перед глазами?.. Не знаю. Во всяком случае, эта близость кладбища к людской толкучке – весьма удачна: не дает особо забываться.

 

***

 

Молодайка в моем родном селе, если она путная и из приличной семьи, одна никогда не пустится в путь, отправляясь в магазин или еще куда, обязательно прихватит собой хотя бы какую-нибудь сопливую девчушку.

 

***

 

Моя мать сидела – учила мою дочь говорить по-удински:

– Это эк, – говорила она, показывая в книжке на лошадь. – Эк.

– Лошадь, – радостно восклицала дочь. – Эк – лошадь.

– Это кокоц, – показывала мать курицу. – Ко-коц.

Чур – корова Бэх – солнце Эш – яблоко

Мози – теленок Хаш – луна Ар – груша

Арак – бычок Тупул – почка Дампул – слива

Бэли – скотина Хазал – листок Пуша – айва

Арух – огонь Титик – цветок О – трава

Гам – горячо Уш – дрова Мэч – крапива

Чах – холодный Хэ – вода Алаф – сено

Митик – маленький Жэ – камень Уч – мед

Кала – большой Очал – земля Шам – свечка

Нана – мать Дадал – петух Мом – воск

Бава – отец Тирик – цыпленок Тат – пчела

Кална – бабушка Кокла – яйцо Тапан – улей

 

 

***

 

Говорят, каждый человек ценен, каждый человек уникален, каждый человек – огромный мир. А тут целая народность, пройдя тысячелетия, исчезает на наших глазах – и ничего вроде. Все молчат.

 

***

 

Сейчас совсем невозможно читать газеты. Лично я даже в руки не могу взять никакой газеты. Так все там отвратительно!..

 

***

 

В русских мифологиях земля держится на трех китах. В наших – удинских – на трех волах, точнее, на рогах трех волов. И вот, когда случается землетрясение, обычно говорят: волы тряхнули головами. Интересно, чем же они тряхнули семь лет назад – что развалилась огромная держава?..

 

***

 

О двух представителях двух враждующих кавказских народов пойдет речь. Условно назовем их «А» и «Б».

Поехал, значит, «А» в Москву, устроился в гостиницу. Поселили его в двухместный номер, поднялся он к себе, открыл дверь – а там сосед сидит, телевизор смотрит. Познакомились – оказалось, тот »Б». Значит, «А» и «Б» в одной комнате, лицом к лицу, и это в наши дни – минутная неловкость вышла. Но оба – люди образованные, оба в командировке в чужом городе, и оба – никакие не националисты, обычные люди, инженеры. Как же им быть? «А» думает, если уйду, попрошусь в другой номер, этот «Б» подумает, что я струсил, «Б» же первым вселился, поэтому увереннее себя чувствует, выжидает, что сосед предпримет. Но «А» никуда не уходит, разложил вещи, умылся и предложил: может, сходим в буфет, перекусим? «Б» в ответ: зачем нам буфет, у меня все есть – и коньяк, и закуска. «А» улыбается – у него тоже, значит, все это имелось. Короче: сообразили столик, сели обедать. И сидели долго, о чем только ни переговорили, но отношения меж своими народами не затрагивали, обходили стороной. Так, в мирных беседах, скоротали несколько часов, настало время лечь спать. Они и легли, однако всю ночь лежали без сна, все друг друга стерегли, боясь, как бы сосед в сонном помутнении недоброе не замыслил. Утром встали, так и не сомкнувши глаз, вконец разбитые, поспешно разошлись по своим делам. Вечером, конечно, снова встретились в номере и то да се, слово за слово, начистоту объяснились, и оба убедились, что, хотя ни один из них не таит в себе злого умысла, все равно довериться полностью не могут. Делать нечего, решили разойтись, но чтоб ни одному, ни другому не было обидно, оба ушли из номера. Такой грустный анекдот из реальной нашей действительности.

 

***

 

Тихая, теплая осень. По небу плывут белые легкие облака. Хочется подолгу смотреть вверх. Женщина хлопочет под навесом летней кухни. Кокает яички о край сковородки – яичницу на свином сале варганит. Так ловко и изящно она это делает, что невольно засматриваешься. Неподалеку копошатся куры с молодецким петухом во главе. На соседней улице снова поднимается шум и гам. Пашка Колотовкин, вернувшийся с чеченской войны, опять вдрызг напился и с утра гоняется за кем-то по деревне. Участковый милиционер без дела торчит возле магазина. Он все слышит и знает, что происходит, но не вмешивается. Может быть, стыдится, что Пашка воевал, а он в это время, молодой и сильный, за танцами в клубе приглядывал. Кто его знает. Младший сын женщины тоже служит в армии. Уже второй год пошел. Сын часто слал письма. Но вот две недели как писем нет – и она всерьез обеспокоена: как бы ребенка не отправили на войну. Тем временем петух бочком-бочком подкрадывается к столу под навесом и орет во всю мочь. Вздрогнув, женщина говорит:

– Если ты к добру, то еще кричи, а ежели нет, то в казанке твое место. Ну!..

И петух, как бы испугавшись угрозы, спешно еще раз орет и, хлопнув крыльями, несется прочь. А на соседней улице все еще шумят, наверное, никак не могут угомонить разгулявшегося вояку.

Сайт сделан в мастерской Ivan-E