Крак

 

Стоял удушливый августовский полдень.

Выйдя из автобуса, мы зашагали к деревне, которая размыто виднелась в мареве над бледно-розовой голой землей, по-местному называемой «шоран торпаг», а по-орусски – «солончак».

   – Ты смотри, – сказала мне бабушка, – ни капли не пей с ним. С этим долговязым нужно говорить серьезно и не за бутылкой. А то он сразу выставит на стол... Потом говори не говори – проку не будет. И не больно-то улыбайся ему, – предупредила. – Будь строгим... попугай его.

   – Мы прямо с войной к ним собрались, – пошутил я, взяв ее под руку.

  – Он жизнь моей дочери с этим шораном смешал. Тьфу! – сплюнула она. – Нечего с ним церемониться, пригрози как следует.

Мне предстояло во что бы то ни стало убедить Жору, мужа моей тети, что он губит здесь жену, детей и что они незамедлительно должны переехать куда-нибудь.

Бабушка почему-то была уверена, что он не посмеет ослушаться меня – по ее разумению, образованного и повидавшего свет.

Нестерпимая духота, слегка пружинящий под ногами толстый слой розоватой горячей пыли – для приезжего человека сущий ад. Когда в первый раз попадаешь сюда, тобой овладевает такая тоска, таким все вокруг кажется безжизненным, мертвым, что мутно зеленеющее впереди селение представляется заброшенным, давно покинутым людьми.

Шли мы неторопливо, молча, время от времени останавливаясь, смахивая со лба испарину и с тщетной надеждой оглядываясь назад – не пылит ли какая попутка.

«Наверное, нужно быть слепым, недалеким человеком, – думал я, – чтобы прозябать в этой неприглядной степи и не стремиться жить в лучших условиях. Ведь летом тут не продохнешь от зноя, вдобавок с наступлением сумерек не спастись от несметных туч комаров, которых приносит с собой стадо... Что же держит в этих местах Жору, когда в каких-то тридцати километрах отсюда, на Куре, вместе с гидроэлектростанцией вырос замечательный город, куда давно перебрались и отец Жоры, и все его родственники?..»

Измучившись, запылившись, с одной только мыслью: скорее попить воды и умыться, мы пришли наконец в деревню, которая нестройно тянулась по обеим сторонам широкой улицы, безлюдной и тихой в этот час. Дом Жоры был пятым справа. Собственно, это был и не дом в привычном смысле слова, а серая глинобитная мазанка с плоской крышей, огороженная, как и прежде, блекло-шафранной камышовой изгородью.

Отворив калитку, мы ступили во двор. Из-под тахты, стоявшей в тени огромного раскидистого тутовника, выползла облезлая пегая дворняжка, лениво поднялась на ноги и, словно признав нас, раз-другой вильнула хвостом, потом скучающе зевнула и заползла обратно.

   – Что... вымерли, что ли? – громко возмутилась бабушка. – Хоть кувшин воды вынесли бы!

В это время, шлепая босыми ногами, нам навстречу выбежала тетя Седа, черная, как негритянка, и до неузнаваемости раздавшаяся вширь.

   – Ой, кто к нам приехал! – с радостным криком она бросилась ко мне, повисла на шее и, ткнувшись лицом мне в грудь, выронила слезу.

  – Седа! Быстро принеси воды! – резко скомандовала бабушка. – Тьфу! – сплюнула она. – Разве это люди? Разве люди так могут жить?!

Тетя Седа с удивительной для ее грузного сложения легкостью кинулась в дом; вынесла ведро, прикрытое вафельным полотенцем, и алюминиевую кружку.

   – Неси стакан!.. Я из этого судка пить не буду! – бабушка швырнула кружку за изгородь, в сад.

Тетя Седа, привыкшая к капризному нраву матери, белозубо улыбаясь, вновь юркнула в дом и вернулась с чайным стаканом.

Бабушка сделала глоток, оставшуюся в стакане воду плеснула в пригоршню и намочила свой сморщенный лоб, обрамленный седыми кудряшками.

   – Чисто из лужи! – сокрушенно покачала головой, подавая стакан мне.

А тетя Седа, в вылинявшем ситцевом платье, поглядывая на меня ласково сияющими на загорелом круглом лице зелеными глазами, сноровисто раскидывала тюфяки на тахте.

   – Седа! Седа! – все не унималась бабушка, уперев руки в бока и стоя посреди двора. – Ты что, хочешь, чтобы на старости лет я от жажды умерла?! Ставь самовар!

Вода и вправду была скверной – теплой, отдающей болотом и еще чем-то непонятным.

Через полчаса мы сидели у бурлящего, поющего свою монотонную песню самовара. Пили душистый крепкий чай.

Бабушка, дождавшись любимого напитка, утихомирилась. Подогнув под себя ноги, она сидела на тахте и, задумчиво глядя в блюдечко, жадными глотками отпивала из него чай, держа на языке, сосала кусочек сахару.

Я, по пояс голый, пристроился с краю тахты, спустив разутые ноги на растрескавшуюся землю, тоже пил чай и вяло отвечал на вопросы тети Седы. Мне было скучно. Я уже слегка досадовал, что согласился на эту не имеющую никакого смысла поездку. «В чем я могу убедить этих людей? – думалось мне. – Для них я всего лишь праздный гость... Неужто послушаются меня?..»

Хотя тетя Седа всем своим поведением выказывала радость, нельзя было не заметить тяжелую грусть в ее окруженных лучиками морщин глазах.

Казалось, мне была понятна ее печаль.

Трудно ей жилось, очень трудно. Не раз она уходила от мужа: сначала с одним ребенком, потом с двумя, затем – с тремя детьми. В. последний раз тетя Седа приехала со своими неугомонными пацанами и стала жить у нас, заявив, что больше не вернется к «психу Жорику». Однако мы видели, как она мучается – не спит ночами, и затеяли что-то вроде семейного совета: всей семьей, всем родом навалились на нее, требуя, чтобы окончательно решила и объявила всем, как собирается жить дальше. Но она, угрюмо потупившись, молчала, шмыгала носом и украдкой смахивала слезы...

Возможно, в ту пору я судил людей слишком строго и не признавал никакой раздвоенности или смятения. Но теперь, глядя в ее рано состарившееся лицо, слушая, как она рассказывает о своем житье-бытье, я думал, что она не смогла бы жить без мужа-буяна, без шумной семьи, без ссор и скандалов. Оторви ее от всего этого, поубавь ее заботы и заставь жить без хлопот, тихо, праздно, – и ее начнет терзать тоска, она раскиснет и зачахнет...

Бабушка, словно угадав мои примиренческие мысли, заговорила:

   – Или труп мой на этот раз увезут отсюда, – перебила она тетю Седу, рассказывающую, как Жора ездил к своей матери, – или продадите эту землянку и переберетесь в город.

   – В самом деле, – заметил я, – почему бы вам не переехать? Ведь многие ваши соседи давно разъехались.

   – Долговязому что-о! Ему только бутылку подавай! – в сердцах воскликнула бабушка. – Все его армяне продали дома и убежали от этой пыли, вонючей воды… один он тут семью губит, чертов жеребец! – закончила она, с надеждой взглянув на меня.

Но я ничего не сказал. А вспомнил огненно-красного жеребца с черными гривой и хвостом, с гордо вскинутой головой на тугой красивой шее. Крак (по-русски – огонь) пасся на привязи в саду Жоры...

Мне было двенадцать лет, когда на все лето меня привезли сюда. Жора и тетя Седа от зари до сумерек пропадали на работе, а в мои обязанности входило присматривать за их первенцем Семиком, кормить его да несколько раз на дню поить Крака. Обычно я отвязывал его и, держась за конец длинной веревки (с Краком всегда приходилось быть настороже: он мог лягнуть, укусить), водил на водопой к ручью за садом. Возня с ним доставляла мне удовольствие.

Однажды, напоив Крака, я вел его обратно. Вдруг где-то за изгородью, на улице, заржала лошадь. Крак приостановился, навострил уши, и лошадь на улице, как нарочно, опять заржала. Крак переступил, копнул в нетерпении копытом, взвился на дыбки... и рванулся с места. Я пустился за ним, на ходу накручивая на руку веревку и пытаясь удержать его. Но куда там! Он на скаку вышиб калитку и понесся. Все это произошло так неожиданно и быстро, что я не успел опомниться, как споткнулся и упал, и Крак поволок меня... Когда, наконец, я размотал с руки веревку, он уже настиг серую в темных яблоках кобылу. Я поднялся на ноги и увидел, что рубашка на животе и штаны на коленях изодраны...

Вечером Жора, осмотрев мои в кровь разбитые колени и живот, разозлился и решил проучить жеребца. Крепко взявшись за веревку, он стал стегать его хлыстом. Крак отчаянно сопротивлялся – норовил укусить хозяина, кося на него ошалелым белым глазом; потом, пронзительно заржав, взметнулся на дыбки. Жора тут же хлестнул его по груди, и Крак, падая, угодил копытом Жоре в лоб. Тотчас хлынула кровь. Жора охнул, выронил хлыст, веревку и в следующее мгновение, ругаясь, подбежал к стожку сена, выхватил вилы и метнулся было к Краку, но я и тетя Седа подоспели, вцепились в руки, удержали его...

Среди ночи я случайно проснулся. Мне почудилось, что кто-то за стеной, в саду, разговаривает. Я встал, бесшумно отворил дверь и вышел во двор. Было тихо. Только еле слышно шелестела листва тутовника. В небе появилась яркая луна, и плотная с вечера темнота заметно поредела.

В саду опять заговорили. На цыпочках, с мгновенно охватившей меня непонятной дрожью, я вплотную подкрался к камышовой изгороди, отделявшей дворик от сада. В нежном лунном свете Жора, припав белой от повязки головой к шее Крака, бормотал что-то ласковое и правой рукой поглаживал спину жеребцу. Мне почему-то стало стыдно, глаза мои застили слезы, и я вернулся в комнату, плюхнулся в постель и заплакал...

Пока бабушка, по-прежнему сидя на тахте, подремывала, тетя Седа готовила обед. Она зарубила курицу, проворно ощипала, выпотрошила и, обмазав острокислой алычовой приправой, целиком зажарила.

А я тем временем решил прогуляться по саду. Верее, садом он только назывался, но в действитёльности был обыкновенным виноградником, со всех сторон обсаженным гранатовыми деревьями. Как и много лет назад, сад-виноградник был заботливо ухожен.

Когда тетя Седа кликнула меня, я уже сам, держа в руках несколько гроздьев раннего белого винограда, шел к ней.

Я подошел к бухари – летней печке, выложенной из красных кирпичей, где тетя Седа вытирала посуду.

   – Не-не-не! Не ешь, аппетит перебьешь, – сказала она и почти силой вырвала из моих рук клейкие грозди. – Сейчас обедать будем, пойдем стол вынесем.

В комнате, куда мы зашли, было прохладно и темно от наглухо занавешенных окон. Тетя Седа щелкнула выключателем, и первое, что бросилось в глаза и неприятно удивило меня – это земляной пол.

   – Вам что, не хватает денег досок настелить? – спросил я снисходительно-осуждающе. – Что это вообще за дикость в наше время? Странные вы люди, честное слово... Ведь только от сада какой доход у вас... Вот придет Жора с работы, я поговорю с ним.

Потупясь, тетя Седа часто захлопала выгоревшими ресницами и прослезилась.

   – Ты что?.. Что с тобой? – заглядывая ей в лицо, растерянно сказал я. – Что случилось? Ну что плачешь?

   – Несчастье... – всхлипывая и полой передника вытирая слезы, проговорила она. – Ох, ты не знаешь, какое у нас несчастье.

   – Да что такое?.. Объясни толком.

  – Я расскажу... пойдем в сад, там расскажу. Ты только бабушке ничего не говори, у нее сердце слабое...

За месяц до нашего приезда Жора получил из Армавира телеграмму: «Жорик приезжай мама тяжелом положении». Надо сказать, что мать бросила Жору и отца, когда ему, Жоре, не было и четырнадцати лет, и сбежала в этот самый Армавир с деревенским брадобреем. С тех пор Жора не виделся с матерью. Правда, все эти годы она писала письма, умоляла сына простить ее, «несчастную женщину, во имя любви покинувшую родную кровинушку». Но Жора раз и навсегда вычеркнул мать из своей жизни и ни на одно из ее посланий не ответил...

Но на этот раз Жора, не раздумывая, собрался и поехал.

Семик – старший сын Жоры и Седы – парень не по годам рослый, раздавшийся в плечах, с рано пробившимися смоляными бархатистыми усиками, часто гостил у деда в городе и видел, как чисто, беззаботно, как ему казалось, живут там люди. И он пуще всех мечтал выбраться из «позорной землянки», куда стыдился приглашать «даже близких друзей».

Еще с третьего-четвертого класса, сколько бы раз дома ни поднимался разговор о переезде в город, Семик неотступно держался на стороне матери. Вместе с ней убеждал отца, что невозможно так дальше жить, что в деревне нет даже клуба, что им, детям, трудно добираться до школы за десять километров. Поначалу отец просто отмахивался или, в лучшем случае, обещал, что подумает, но летели недели, месяцы, годы, а отец все д у м а л. В последнее же время, едва возобновлялся этот злосчастный разговор о переселении, отец раздражался, начинал кричать, браниться...

И Семику давно надоели домашние раздоры; он уже закончил десятилетку и твердо решил не возвращаться после армии в деревню. Однако ему было жаль мать и братьев. И вот пока отец находился в Армавире, он подбивал мать продать всю скотину, снять со сберкнижки деньги и купить в городе дом, который он приглядел уже и о цене почти что договорился.

   – Ма, что он сделает? – говорил Семик. – Увидит, что дело сделано – попсихует и перестанет. Решайся, ма. Не бойся.

    – Нет, сынок, нет, – возражала Седа. – Так нельзя. Разве можно без ведома отца на такое осмелиться?.. Вот приедет, ты с ним поговори. Ты уже взрослый, может, послушается тебя.

Но Семик наутро вместо выгона погнал скотину на базар и продал. Пришел домой, небрежно швырнул на стол завернутую в обрывок газеты пачку денег. Мать расстроилась, начала укорять его, ругать. Однако ничего уже нельзя было поправить; недолго поплакав, она успокоилась. На это, собственно, и рассчитывал Семик: думал, что если он продаст скотину, то матери ничегошеньки не останется, кроме как поехать с ним в город смотреть дом. В действительности мать оказалась не такой уж сговорчивой: она напрочь отказалась что-либо предпринять до возвращения мужа. Стоило ей только представить, как Жора приедет и все узнает, ее охватывал ужас. Но... все ж таки она надеялась, что, наконец, хотя и не без скандала и взбучки, исполнится ее давняя мечта...

Спать укладывалась Седа поздно ночью, а утром, едва первые лучи солнца ложились на вершину тутовника, она с двумя ведрами воды уже возвращалась от единственного в деревне колодца. Четыре дня, затаив в сердце страх вперемежку с робкой надеждой, она не находила себе места. На пятое утро тоненько пискнула отворившаяся калитка, и Седа как стояла, полусогнувшись, над самоваром, так и обмерла.

   – Седа, дай что-нибудь пожрать, на работу опаздываю! – крикнул Жора от калитки.

Она исподлобья взглянула на улыбающегося мужа, выпрямилась.

   – Быстро, быстро! А то директор совхоза сейчас накричал на меня как на мальчишку, – подойдя к жене, прибавил Жора и шаловливо ущипнул ее за живот.

   – Как... мать твоя? – наконец разлепила Седа губы.

   – Что с ней сделается?.. – рассмеялся муж. – Еще та аферистка... Постучал, значит, я... Вышла старушка, спрашиваю ее: такая-то здесь живет? А она бросилась ко мне на шею: «Жорик, Жорик…», – хнычет. Оказалось, это она, мать. Не узнал ее с ходу, вот. Ну, об этом потом, длинный разговор... Давай что- нибудь пожрать, а я пока Крака оседлаю, – сказал он и торопливо потопал к хлеву.

Седу еле держали ноги.

   – Буди Семика, скотину надо выгонять! – не оборачиваясь, обронил муж.

Седа забежала в дом, растормошила сына.

   – Вставай... отец приехал, – растерянно выговорила она. – Ты только молчи... я сама...

   – Почему хлев пустой? – войдя в комнату, спросил Жора, недоуменно глядя на жену и сына.

Никто ему не ответил.

   – Я спрашиваю, где Крак? – перетаптываясь на месте, повторил он.–

Мне на работу надо, быстро!.. Где овцы, коровы, а?!

   – Жорик... – всхлипнула Седа. – Пойдем объясню... – И, взяв мужа за руку, вывела из комнаты.

Семик натянул брюки, рубашку, толкнул дверь во вторую комнату, шумнул на братьев: «Подъем! Хватит сопли размазывать», и, притворно потягиваясь, тоже вышел наружу.

   – Где Крак, спрашиваю?! Где Крак?! Быстро!.. – кричал Жора, тряся ревущую Седу за плечи.

   – Я продал твоего Крака и всю скотину! Я! – с вызовом сказал Семик. – И мама тут ни при чем.

   – Как продал?! – Жора повернулся к сыну и оглядел его так, будто впервые видел.

   – Продал, и все! И не кричи! Лучше найди покупателя на эту рухлядь!– Семик кулаком жахнул по стене дома.

Жора ринулся, схватил сына за ухо.

   – Жорик, Жорик... – засуетилась Седа, пытаясь что-то объяснить.

   – Как продал?! – накручивал Жора ухо сына, точно вздумал вырвать его. – Скажи, куда дел Крака?! Где вся скотина?!

   – Да отпусти!. – закричал было Семик, но отец левой рукой влепил ему такую оплеуху, что у того аж в глазах потемнело.

   – Ах, ты би-ить!.. – взревел он, потом, изловчившись, изо всей силы головой боднул отца в зубы и сиганул в сторону.

   – Жорик-джан, он ребенок... – повисла на руках опешившего мужа Седа. Но в эту минуту вряд ли можно было словами пронять Жору, он оттолкнул жену и кинулся за сыном:

   – Стой! Стой, говорю! Иди сюда! Вернись, говорю!..

   – Не трогай мать, а то сам получишь! – отступая, угрожал Семик.

И злость, и обида, и досада душили Жору.

   – Значит, без меня решили?!

Он поворотил вспять, сбил Седу с ног, расшвырял выскочивших на шум младших сыновей, заскочил в дом, выхватил из-за шифоньера двустволку и, на ходу загоняя патрон, выбежал...

Увидев мужа с ружьем, Седа поднялась на ноги и, завывая, бросилась за ним. Мальчики, разноголосо повизгивая, кинулись вслед.

   – Остановись, сукин сын! – гнался Жора за сыном, задавшим стрекача. – Вернись, говорю! Вернись!.. Выстрелю!.. – кричал он, надрываясь.

  – Выстрелишь – в тюрьму сядешь! – остановившись уже за калиткой, беспечным голосом выкрикнул Семик, показал отцу кукиш и опять побежал.

Не соображая, что делает, Жора взвел курок, в ту же секунду жена схватила его за руку, и – ба-бах! – грохнул выстрел.

   – Ма-а-ма-а! – истошно взвыв, кувыркнулся Семик.

   – Вай! Уби-ил! Люди, уби-и-ил!! – закричала Седа, схватившись за голову.

   – Семик... Семик... Семик... – заревели мальчики...

А Жора с размаху хрястнул ружье о ствол тутовника, рухнул лицом вниз и стал колотить головой о землю...

К счастью, все обошлось. Дробь только слегка чиркнула по бедру Семика.

Медленно и как бы нехотя день подходил к концу. Солнце уже закатилось, начинало смеркаться. Но воздух по-прежнему оставался неподвижным и горячим, нисколько не смягчаясь. Я сидел весь в липком поту, лицо пылало, словно распаренное. Я курил, глядя себе под ноги. Было тихо. Лишь в глубине сада верещали воробьи.

   – Седа, стадо гонят, – сказала бабушка. – Иди ворота открой.

Я лениво вскинул голову, взглянул за изгородь.

На деревню, вздымаясь все выше, наползала густая светлая туча пыли, поднятая стадом.

   – Мы всю живность продали, – ответила тетя Седа от печки, где она опять возилась, готовя ужин.

   – Что ты мне голову морочишь в такую жару? – проворчала бабушка.– Продали они!.. – усмехаясь, поглядела на меня.

   – Клянусь богом, продали, – повторила тетя Седа. – Хоть ветер подул бы, не то комары заедят вас.

   – Почему это нас? – спросил я. – Они что, вас не кусают?

   – Нет, мы привыкли. Я еще нет-нет да и начну чесаться, а Жорик вообще не чувствует комаров.

   – Твой Жорик столько водки выхлестал за жизнь!.. – усмехнулась бабушка. – Комар не дурак его кровь пить... Ты мне, девка, толком объясни, что у вас тут произошло? Вижу, недоговариваешь что-то.

   – Да ничего не произошло, мама. Просто Жорик продал скотину, хочет машину взять.

  – Я вам дам машину!.. – вспылила бабушка. – Машину они купят! Придет долговязый с работы, я ему такую машину устрою!.. А дети где? Уже темнеет, а их все нет и нет.

   – Дети у деда в городе.

Бабушка ничего больше не спросила, смежила ресницы под кустистыми седыми бровями – задремала. Все-таки тряска в автобусе и долгий знойный день порядком сморили ее.

В воздухе запахло пылью, и тишину по деревне нарушили протяжно мычащие коровы. Выползла из-под тахты дворняжка, зевая, потянулась и темными глазами уставилась в сторону калитки; она завиляла хвостом, и я посмотрел туда же. И сквозь камышовую изгородь увидел приближающуюся высокую фигуру Жоры. Он отворил калитку, шагнул во двор и, завидев нас – меня и бабушку, – приостановился.

    – Ва-а! У нас гости! – воскликнул он и проворно двинулся к нам. Я встал ему навстречу, подал руку, которую он небрежно отбил, и крепко обнял меня. – Ба! Как ты оказался у нас?! Как это случилось, что ты к нам заехал? – спрашивал он удивленно и укоризненно. – Бессовестный, совсем забыл нас! Ведь мы не чужие!..

Потом Жора повернулся к бабушке, что-то недовольно бормотавшей себе под нос, и, как будто только сейчас заметив ее, грубовато пошутил:

    – Ба! И ты здесь, теща? А я сегодня телеграмму с плохой вестью получил... будто бы ты... – не договорил он. – Да ты ли это? – добавил, подойдя к ней и беря ее за плечи. – Ба-а!.. Живая!

    – Уйди, безобразник! – отпихнула его бабушка. – Не жди... Я еще твоего отца переживу! Он первым должен умереть, старше меня.

    – Ха-ха-ха! Ему нельзя. У него молодая жена. Вот давай выдадим тебя замуж, тогда можешь и ты пожить сколько хочешь. А так... что женихам глаза мозолить?.. Ха-ха-ха!..

Они еще немного незло препирались. Затем Жора, гремя рукомойником, умылся, долго вытирался полотенцем; включил лампочку, висящую на ветке тутовника и сел против меня. Он, как и прежде, был статен, широкоплеч, узкобедр. Его скуластое продолговатое лицо тоже ничуть не изменилось, разве что две неглубокие морщины легли на высокий мощный лоб. Густые, зачесанные назад волосы, правда, засеребрились, но седина еще не чистая, буроватая. Крепкие жилистые руки спокойно лежали на коленях; под изуродованными работой (трудился он в совхозной кузне-мастерской) грубыми ногтями чернела каемка грязи.

   – Седа, пошевеливайся там, – наказал он жене. – С голоду подыхаю.

  – Ты!.. долговязый жеребец! – начала бабушка на высоких тонах.– Тебе машина нужна, да?!

Жора с неподдельным удивлением оглядел тещу: мол, о чем это она/spanspan size=text-align: justify; nbsp;– nbsp; ? Но в это время его от печки кликнула тетя Седа:

   – Жорик, ну-ка, подсоби!..

Он встал и пошел к жене. Потом, вернувшись к тахте, весело сказал:

   – А что, теща? Тебя на «Жигулях буду возить... Больше не придется тебе свои старые кости в автобусах трясти.

    – Мне твоя машина не нужна! Ты жизнь своей семьи устрой!..

И снова завязалась перебранка между зятем и тещей. Вообще-то бранилась, нервничала одна бабушка, требуя от Жоры, чтобы он – коль уж продал скотину   – купил в городе дом. А Жора все отделывался грубоватыми, но, по сути, безобидными шутками. Однако чувствовалось, что шутливый тон ему дается нелегко и что ему не терпится перевести разговор на другую тему. Он несколько раз заговаривал со мной, спрашивая о том, как я живу, как учусь, и не надоело ли жить в России, вдали от дома. Я отвечал односложно, кратко и часто невпопад – мысли мои были заняты тем, что произошло здесь месяц назад. Я впервые задумался: что за человек Жора? Добрый? Злой?..

Бабушка твердила одно и то же, не желая ни о чем другом даже слышать. Тетя Седа накрывала на стол. В воздухе уже звенели комары; я поднялся и надел рубашку.

С улицы стал доноситься приближающийся мерный шум автомобиля. Прислушавшись, Жора сказал, что это «уазик» директора совхоза, и, как ребенок, обрадовался, что по звуку мотора узнал машину. Поравнявшись с домом, мотор умолк, хлопнула дверца. Это и вправду был директор совхоза, полнотелый, с поблескивающей лысиной мужчина лет шестидесяти. Он подошел к столу, почтительно поздоровался со всеми за руку, сел на стул, услужливо подставленный тетей Седой, достал из кармана платок и не спеша, запаренно отдуваясь, вытер пот с лица.

    – У меня к тебе просьба, Жора. Только не кричи, я знаю, что ты не успел даже поужинать... Но пришли два новых грузовика, нужно срочно им нарастить борта. Если в ближайшие дни не вывезем весь хлопок, сам знаешь, что со мной будет. К пяти утра машины должны быть готовы…

    – Нет, можешь дальше не говорить! – замахал рукой Жора. – Никуда я не поеду. Я тоже живой человек, мне нужен отдых. И ко мне, видишь, гости приехали.

    – Жора, я все понимаю, – развел руками директор. – Но хоть режь... надо! Сам понимаешь, кроме тебя это никто не сделает. Я еще двух человек тебе в подмогу дам…

   – Ба! Говорю, не поеду, значит, не поеду! – хлопнув себя по коленям, возмутился Жора. Но я почувствовал, какая потаенная гордость просквозила в этом отказе, и понял: поломавшись, он все равно поедет и сделает все, что нужно.

   – Я тебя прошу, Жора, – терпеливо повторил директор, тяжело поднялся и, устало ступая, направился к калитке. Жора предложил было своему начальнику остаться поужинать, но тот с клятвами уверял, что он бы с удовольствием, однако некогда – необходимо заехать еще в одно отделение. – Через час машина заедет за тобой, – обронил он между прочим в конце.

   – Нет! Никуда я не поеду! Не поеду!.. – горячо запротестовал Жора.

Потом, за ужином, он возмущался (опять же не без гордости), говорил, что замучили его в совхозе, нет покоя ни днем, ни ночью, что ему приходится работать и за кузнеца, и за токаря, и за жестянщика...

Была ли поздняя ночь или уже утро занималось – я не знал. Казалось, я лежал целую вечность, укрывшись простыней. Мне не спалось. В душной комнате стояла такая темь, что невозможно было различить очертания предметов. На соседней кровати спала бабушка, с шумом, сдавленно дыша, временами звучно и сладко причмокивала. Тетя Седа все еще возилась во дворе, гремя ведрами и корытом: вероятно, затеяла стирку, дожидаясь мужа. Под потолком с нудным постоянством звенел комар, который изредка пикировал к моему лицу, и я начинал со злостью махать руками, но он всякий раз ускользал от гибели.

Конечно, ни о каком переезде я с Жорой не говорил, как-то не смог, не осмелился. И бабушка весь вечер ворчала, сетовала, что я все время молчал, не поддерживал ее. По-своему, разумеется, она была права – хотела счастья своей дочери и внукам; я не осуждал ее.

Меня занимало другое. Лежа в темноте, я неожиданно стал думать, что вот мне уже двадцать пять лет, а я до сих пор мало знаю о людях, о жизни. Я вспоминал, как иной раз в городе, в тесном дружеском кругу, говорим о литературе, о хороших фильмах, о признании человека, о том, что человек должен сам делать свою биографию, судьбу; говорим, шумим, кричим, спорим о счастье и под счастьем подразумеваем какой-то успех, удачу, везение; говорим о душе, о том, что нужно быть добрее друг к другу... А что мы вообще знаем обо всем этом? И возможна ли доброта без боли?.. Размышляя о семье тети Седы, я подумал, что, быть может, природа для того и наделила людей разными характерами, темпераментом, чтобы они, сталкиваясь меж собой и причиняя друг другу душевную боль, почаще вспоминали о том, что они – люди и... Но тут я мысленно спохватился: как же это так? Сделать ближнему больно и только потом жалеть и любить?.. Нельзя ли без боли? Видимо, нельзя, как бы нам того ни хотелось. Вероятно, так задуман человек, чтобы он, мучаясь и мучая других, постигал науку любви, а стало быть, и самой жизни...

Стукнула калитка, послышались шаги, и со двора донесся говорок. Жора что-то рассказывал жене, и время от времени они смеялись.

«О чем они переговариваются? Чему радуются? И как понять, связать это с тем, что Жора выстрелил в сына, с тем, что он, бывает, бьет жену? Как понять?..»

Вдруг мне захотелось выйти, посидеть, поговорить с Жорой о чем-нибудь. Я встал, не включая света, нашарил на стуле брюки, рубашку, оделся и пошел к выходу. Но, открыв дверь, замер на месте: Жора сидел на тахте, жена устроилась у него на коленях, склонив голову ему на грудь. Это было так неожиданно, что я смутился и почувствовал, что краснею, и, осторожно притворив дверь, добрался до кровати и лег.

Сайт сделан в мастерской Ivan-E