Мастер Маис


      Вот это ему уже не нравилось – сидеть без дела и ждать. Работа закончена, здание детского сада готово; осталось только сдать объект, получить деньги и уехать домой. С отъездом надо поспешить, думал мастер Маис, в выцветшей до серости кепке расхаживая возле бульдозера, который вчера утром расчистил, разровнял площадку перед садиком. Да, нужно поскорее уезжать, не то осень надвигается, а забот по дому, верно, скопилось прорва. Жена в каждом письме жалуется, клянет его, что уехал на все лето, оставив ее одну, и по-своему она права. Так-то оно так, конечно, но он тоже тут не бока отлеживал, – работал, и как работал! Шутка ли – за одно лето вчетвером, не считая Ашота, бригадира-работодателя, отгрохали такую домину...

    Мастер Маис поднял с земли завалявшуюся увесистую доску, положил на гусеницу трактора с теневой стороны, и, подпрыгнув, уселся на эту доску, кепку на глаза натянул, задремал. Он сидел, опустив плечи, лениво поникнув, подремывал и улыбался сквозь дрему, такая блаженная улыбка то вспыхивала, то гасла на его полном загорелом лице. Ничего не скажешь, красивый получился детский сад, на радость мальцам, которые скоро начнут ходить сюда, в этот садик, где им будет светло и просторно, уютно, зимой тепло, а летом прохладно, потому как веранда застекленная и все рамы отворяются; здесь дети узнают первые свои буквы, споют первые свои песни, нарисуют первые картинки; потом уйдут из садика, пойдут в школу, а на их место придут другие, после и эти уйдут – и так без конца будет здесь детский смех, гвалт, визг... Но подумает ли кто из детей, когда вырастет, о том, кто для них построил этот садик? Наверное, нет. А может, кто-нибудь и поинтересуется: что, мол, за мастер выстроил нам этот светлый солнечный дворец? И тогда, может, старик какой и вспомнит о нем, о мастере Маисе, расскажет, как тут с утра до вечера тесал, строгал, пилил, стучал молотком низкорослый, коренастый молчаливый человек, трудился, тихо погуживая какую-то бесконечную мелодию. В общем-то, это и не важно: вспомнят о нем или нет. Главное – сам он никогда не забудет этот поселок на берегу Волги, эти неоглядные степи, не забудет людей этого края, людей мягких и понятливых, не забудет директора совхоза Петра Ивановича – хозяина, каких поискать! Вроде немолод уже, грузен, тяжеловат, а энергичен, вездесущ, что тебе двадцатилетний, – всюду успевает, до всего доходят руки; и везде у него порядок, во всем примечается лад и хозяйская крепость, и люди живут в достатке, на чужое, на государственное, как в иных местах, не зарятся; да и захочешь, у Петра Ивановича не сопрешь – каждая доска, каждый лист жести, каждый гвоздь на учете.

    Мастер Маис стал думать о сыне, подумал о том, что вот его сын тоже вроде в начальниках ходит, хотя куда ему, сопляку, до настоящего-то начальника – солидного и возрастом, и статью, и манерами, даже голосом – как бы там ни было, а занимает сын должность экономиста, но, когда с людьми разговаривает, заикается, краснеет, сукин сын, ровно баба, – куда же это годится! Да и то: яблоко от яблони далеко не укатится. Сам всю жизнь топориком, молотком орудовал, окоченели все суставы, ладони в сотый раз мясом обрастали, а что особенного нажил? Чего добился? До сих пор едва концы с концами сводит. Голодными, конечно, никогда не оставались, но, как время показывает, быть просто сытым, одетым, обутым еще ничего не значит, то есть только тогда ты можешь считаться достойным человеком, мужчиной, когда под тобой машина, а под подушкой сбережения не на один твой век, но и на жизнь твоих детей. Вот как нынче повелось, как все перемешалось в этом мире. Ну да, где бы он ни работал, всюду оставил о себе добрую память, никогда не заламывал цену и работал, как все истинные мастера, основательно, добросовестно; сделанная им работа всегда была и красивой, и долговечной. Так-то оно так, все это, конечно, хорошо, но люди вокруг как-то по-другому жили. Возьмем хотя бы этого Ашота. Сын мастера Маиса институт кончил, а все от отца тянет, своей зарплаты даже на пропитание не хватает. А этот после восьмого класса школу бросил, и вот на тебе – живет, куда твоему министру: и машина, и квартира в городе, а в квартире – музей! – глаза разбегаются от роскоши. С Петром Ивановичем как с равным разговаривает, по плечу похлопывает, коньяки распивает. Теперь попробуй разберись, за кем правда: за Ашотом, который несколькими бригадами командует и большими деньгами ворочает, или за сыном, который каждый день на службу ходит, что-то там делает, сидя в кабинете, но не видно ни дела, ни денег?.. Ашот хоть и высокомерен, заносчив малость, зато его проворству всякий позавидует. И все-то тут его знают, и со всеми он на короткой ноге. Так что сыну до него расти да расти. Кого ни спросишь, все хвалят сына: мол, и честный, и добрый, и воспитанный, и совестливый. Но одной совестью, ясное дело, сыт не будешь. Вот Ашот и эти ребята, с которыми мастер Маис, считай, всю весну и лето проработал, может, и не всегда в ладах с совестью, но живут, не зная никаких преград своим прихотям и желаниям. Как-то сумели, значит, люди, как-то приноровились к этой жизни. И не скажешь, что жульничество какое есть, – не воруют, чужого не хапают, – работают в поте лица, с утра до ночи трудятся наравне с ним, мастером Маисом, и даже ребятам иной раз приходится тяжелее, чем ему, потому как он – мастер, а они подсобники. Ну, а Ашот... Что Ашот? Он, конечно, сам не работал, он организовывал, с начальством обговаривал всякие условия, стройматериалами снабжал, словом, он здесь глава всему и за все в ответе. А мастер Маис, значит, главным специалистом подрядился, то есть и плотником, и каменщиком, и штукатуром, и кровельщиком, и стекольщиком – был мастером на все руки, – собственно, только поэтому Ашот так усердно подбивал его поехать на сезон. Мастер Маис долго не соглашался – от добра добра не ищут, и в родном селе работы было вдоволь, но Ашот очень уж уговаривал, и мастер Маис поддался, решил разок съездить, попробовать – что же это такое: сезонщик, калымщик? И вот уже пять месяцев проработал и, кажется, не прогадал – сколько он тут получит, дома и за три года не заработал бы. Выгодная, стало быть, штука, эта сезонная, калымная ли работа – кто как называет...

     Да, но куда он запропал, Ашот этот? Почему так долго его нет? Давно должен прикатить, привезти комиссию по приемке во главе с Петром Ивановичем, с этим неутомимым, веселым, шумным, но дельным человеком. Петр Иванович – фронтовик, бывший артиллерийский офицер – своей жизненной энергией, неуемностью произвел огромное впечатление на мастера Маиса. Родом Петр Иванович был из Новосибирска, а воевал на Волге, был тяжело ранен, долгие годы пролежал в госпитале с поврежденным позвоночником, но одолел-таки недуг, встал на ноги, поправился, после женился и остался жить в этих местах, не уехал к себе в Сибирь. А мастер Маис воевать, конечно, не воевал – в лихую годину был несмышленым ребенком, но действительную отслужил под Новосибирском, и ему очень понравились сибиряки – народ серьезный, здоровый, крепкий, закаленный на лютом морозе, оттого и без червоточины, как часто рассуждал мастер Маис. И вот он, считай, впервые после армии встретился с сибиряком, и ему все эти пять месяцев, что работали здесь, хотелось поговорить с Петром Ивановичем по душам, хотелось рассказать, как он служил в Сибири, каких прекрасных людей там видел, запомнил на всю жизнь, полюбил, одним словом, мастер Маис испытывал желание объясниться в любви к родному краю Петра Ивановича, к его землякам, полагая, что этим самым доставит удовольствие Петру Ивановичу – когда живешь вдали от родины, всякое доброе слово о родных местах должно быть приятно. Но мастер Маис все никак не мог подобрать подходящего момента, чтобы уединиться с Петром Ивановичем, который вечно куда-то спешил, был в нескончаемых заботах – понятно: директор совхоза, не нашего полета птица. Правда, однажды выпал было такой случай. В один из воскресных дней, желая шашлычком побаловаться, они всей бригадой выехали за поселок и Петра Ивановича пригласили. Он долго не соглашался, ссылаясь на занятость, но Ашот был настойчив, уговаривал усердно и уговорил. Выехали, значит, за поселок, присмотрели укромное местечко на самом берегу Волги, разожгли костер. Ребята купались, резвились, балагурили, наслаждаясь водой, солнцем и редкой для сезонщиков возможностью забыться, расслабиться, подурачиться – дело молодое. Ашот с Петром Ивановичем сидели в сторонке, разговаривали, кажется, о работе, потому как Ашот время от времени возбужденно восклицал: «Э-э, Иваныч, ты что, из своего кармана платишь, что ли?..» Петр Иванович отпирался: «Из своего было б проще...» И вся эта их беседа была похожа на игру в незлобивое, почти веселое словесное препирательство. А мастер Маис колдовал над костром, шашлык жарил, с радостью думая, что теперь-то уж он от души наговорится с Петром Ивановичем. Но когда все было готово, когда раскинули по мелкому шелковистому песку самодельную скатерть, разложили зелень, овощи, сыр, малосольные огурцы, шампуры с духовито-сочным шашлыком, когда все это было готово и они сели-примостились вокруг скатерти, стало понятно, что ему, мастеру Маису, тут не позволят рта раскрыть. Говорил только Ашот: занимал, ублажал, развлекал, угощал директора только он и никому больше не давал слово вставить. Мастер Маис несколько раз пытался завести беседу, но Ашот тут же перебивал его, и мастер Маис растерянно, удрученно замолкал, и ему было неприятно, горько – он не привык к такому обращению. Как-никак он старше, хоть возраст учел, уважил бы – ведь рос-воспитывался в селе, где старших чтят. Тогда так и не удалось поговорить с человеком. И мастер Маис очень обиделся на Ашота; виду не показывал, но не на шутку обиделся и думал, что Ашот совсем совесть потерял, забыл порядки, обычаи, которые с молоком матери впитывает каждый ребенок в родном селе.

     Потом оказалось, что Ашот вел себя не совсем прилично ради дела – ну никак не мог поступить иначе, поскольку нужно было во что бы то ни стало склонить Петра Ивановича к решению одного важного для всех членов бригады вопроса. И вскоре Ашот постарался загладить свое недостойное поведение: как-то посадил бригаду в свою машину и повез в город, свой день рождения отмечать. И там-то, в ресторане, Ашот только и делал, что хвалил мастера Маиса, говорил, что специалист он отменный и как человек не мелочный, понятливый – так что смело может каждый год ездить к нему работать, мол, для него, для мастера Маиса, всегда найдется место в его бригадах. Словом, Ашота было не узнать, будто подменили человека. Даже, чудной парень, дважды произнес тост за здоровье мастера Маиса, как будто у него был день рождения, а вовсе не у самого Ашота. И все это начисто выветрило всякую обиду из души мастера Маиса, он сидел довольный, мягко, как-то блаженно улыбался, и его широкое простоватое лицо было сплошь в мелких морщинах, а светлые глаза осоловело блестели. В общем, в тот вечер Ашот на самого себя не был похож, необыкновенно внимателен, чуток, ласков был – что он, чертов сын, там, в ресторане, вытворял, какой щедрый стол накрыл, с каким шиком музыку заказывал, как ловко и с каким достоинством танцевал, веселился и веселил всех – да, красив был, красив! – ничего не скажешь, – и нравился, очень нравился мастеру Маису. Собственно, Ашот и раньше был ему симпатичен своим умением любое дело доводить до конца, уверенностью, с какой держался на людях, разговаривал с начальством. И мастер Маис втайне завидовал Ашоту, потому что всех этих качеств ему самому недоставало в жизни, обделен был всеми этими чертами характера и сын его, – он завидовал Ашоту и дивился: откуда только в нем все это? Неужели это сын колченогого Андика, того самого Андика, который, прежде чем слово сказать, полчаса мычит, вжимая голову в плечи и тараща свои бычьи глаза?.. Так-то оно так, конечно, нечто похожее на зависть и вправду ютилось в душе мастера Маиса, но нельзя сказать, что так уж он был недоволен своей жизнью. Бог и так давал на хлеб насущный, и ему ни до кого не было дела, и до Ашота не было дела, и вообще он был человек трезвый и кроткий – на чужое не заглядывался, жил, как мог, и другим зла не желал. Ашот же... Не будем грех на душу брать, точно не знаем, правда это или брехня бабья, свидетелями не были, но разговоры в селе идут, слух такой кочует, что старший брат Ашота через него, через этого самого Ашота, и порешился, повесился то есть. Говорят, Ашот в каждый свой приезд в село собирал друзей-товарищей, соседей и гулял на широкую ногу, соря деньгами направо-налево, кутил днем и ночью. А родного брата, говорят, не приглашал, не звал к столу, – отношения у них натянутые были, бес их знает, что они там не поделили, но в ссоре были, не разговаривали друг с другом. Ну а дети старшего брата, говорят, ходили к Ашоту – дети на то и дети, чтобы не лезть в дела взрослых, – дети, значит, навещали дядю, и Ашот каждый раз давал им по десятке. И через это, говорят, разговор между братьями произошел. Никто не знает, о чем они там говорили, а только в ту же ночь старший брат... оставил детей сиротами, несчастный. А этот потом пышные похороны устроил, мастер Маис был на этих похоронах. Он же гроб мастерил.

     Вдруг мастер Маис, как от толчка, вздрогнув, очнулся и понял, что заснул и чуть не свалился вниз головой с гусеницы трактора. Он весь взмок от жары – тень сдвинулась, и он оказался на самом пекле – рубашка прилипла к спине, горячие струйки пота текли по лицу. Он снял кепку, достал платок и вытер лицо и голову со слегка поседевшими, коротко остриженными волосами. Он немного поворчал на жару, обмахиваясь платком. «Чтоб тебя!.. – взглянув на солнце, сказал он. – Будто испечь нас подрядилось...» Потом с тоской посмотрел вдоль накатанной пыльной дороги, по которой должен был приехать Ашот с комиссией по приемке. Но дорога была пуста, лишь два воробья, ошалело чирикая, возились в пыли. Он повернул голову, глянул в сторону поселка (детский сад вынесли за околицу поселка – правильно: много простора, воздуха) – и там ни души. Зной. Тишина. Он сладко, разморенно зевнул, сидя на раскаленном железе под этим палящим волжским солнцем, стоящим уже в зените, зевнул и подумал, что ничего не случилось бы, если он тоже с ребятами пошел на реку. Купальщик из него, конечно, никудышный, но хоть время от времени мог по колено зайти в воду, поплескаться или просто так посидеть на откосе бугра над Волгой, на выгоревшей до срока ломкой траве, покуривать – все же прохладней, посвежей там. А то сиди жди его, не зная, приедет или не приедет. Три дня подряд повторяется одно и то же: Ашот, велев им далеко не разбредаться – дескать, при сдаче объекта можете понадобиться, уезжал, а они сидели, томясь от безделья, изредка обвеваемые степным суховеем, обливаясь потом, ждали. Целых три дня ждали, и все без толку. А сегодня ребята не выдержали, махнули рукой – пропади все пропадом! – и ушли купаться. Но мастер Маис не решился уйти – а вдруг приедут, начнут принимать здание и придерутся к чему, обнаружат недоделку какую мелочную, которую придется устранять тут же, при начальстве, чтоб они, значит, не уехали и не назначили приемку на другой день; по словам Ашота, такое тоже случается. Хотя, если по-доброму, вряд ли чем могут быть недовольны, работа и вправду сделана на совесть. Сколько сил, сколько нервов потрачено, чтоб после не краснеть. Бывало, Ашот даже распекал его, мол, так-то уж стараться, может, и не нужно бы – не царский дворец строим, чтобы так аккуратно отделывать, подгонять каждую раму ли, наличник, – сетовал, что чересчур уж нерасторопен мастер Маис. Он никогда не обижался на эти упреки – обычно стоял перед Ашотом, переминался с ноги на ногу, почесывая под расстегнутой рубахой волосатую грудь, и как-то виновато, застенчиво даже, улыбался, обнажая ряд крепких белых зубов, заранее зная, что по-прежнему будет работать медленно – на склоне лет свою натуру не изменишь.

      Так-то оно так, конечно, случалось, и препирались, но все это осталось позади, все прошло – слава богу, отмаялись. И вот результат: стоит здание детского сада, весело сверкает стеклами! Так в чем же дело? Почему никак не приедут, не примут работу, чтоб им тоже свободно вздохнуть, получить деньги и разъехаться по домам?.. Странные, непонятные, ей-богу, люди водятся на свете: сами же торопили, подгоняли, а закончили – и уже не шевелятся, не спешат. А может, что не так сделали, может, что-то в постройке не понравилось Петру Ивановичу?.. Да нет, нет, не то. Ведь третьего дня один приезжал, все тщательно обсматривал, ходил по комнатам, помещениям, пахнущим свежей краской, ходил, сопел, исподлобья зыркая глазами то в одну, то в другую сторону, каждую раму на веранде отворял-затворял – и вроде остался доволен. Правда, не в духе, непривычно присмиревшим был – интересно, отчего это? Впрочем, мало ли... небось и без этого объекта забот хватает.

     Безделье томило, угнетало, и мастер Маис не знал, куда от него деться. Он спрыгнул с гусеницы трактора, отряхнул сзади штаны и, сдвинув кепку на затылок, нервничая, прошелся взад-вперед. И с досады смачно сплюнул на трактор, и плевок, попав на раскаленный металл, казалось, зашипев, испарился – и это было похоже на то, как если бы трактор обиделся, что плюнули на него, зашипел от злобы. Мастер Маис подумал о том, какое жестокое в этих местах лето: до срока пожелтели, огрубели травы, земля потрескалась, зной опалил листья на редких деревьях, совсем не слышно птиц, кроме, конечно, вездесущих воробьев. И, думая так, он вскинул голову, жмурясь, поглядел вверх: там белое солнце растопило небо до бледной, почти белесой, голубизны; там медленно, этак величаво плыло облако, большое белоснежное облако. Вот взвиться бы и оказаться в самой середине этого облака и лечь, развалиться, вольно раскинув руки-ноги, в этой плотной курчавой белизне, и ни о чем не думать, забыться в поднебесной прохладе. И плыть, плыть над этим раскаленным миром, над этой бескрайней степью, над селами, городами, над Волгой, долго плыть над Волгой, потом над морем, плыть над морем, глядя на белопенные гребни волн внизу, плыть, плыть до тех пор, пока не окажешься над родным селом. Там уже можно спуститься на землю, там всегда прохладно, там сплошь сады, леса, поляны с непролазной травой, там тьма-тьмущая певчих птиц, там студеные реки, рождаясь в высоких снеговых вершинах гор, бойко бегут через село, там все свое, привычное, там жена, готовая по одному твоему взгляду подать чай на стол в тени айвового дерева, там внучек бегает по сочно-зеленой травке, гонится за пестрокрылой бабочкой... Мастер Маис заскучал по родным местам.

     Когда получат деньги, нужно будет хоть на денечек задержаться в городе, походить по магазинам и кое-что прикупить. Ведь приедет из далекого такого далека, после пятимесячного отсутствия, – с пустыми руками не явишься. Жене, к примеру, необходимо купить пуховую шаль, – очень просила, когда уезжал, говорила, что в тех краях должны быть, и в самом деле есть, обязательно нужно взять, значит, пуховую шаль – это для жены; для сына он купит зимнюю шапку, ондатровую ли, нутриевую – какая подвернется, а то всю зиму опять проходит с непокрытой головой – кепку не носит, а хорошую шапку в родном селе днем с огнем не сыщешь; для невестки – сапожки, такие высокие, из мягкой кожи и с тонкими каблучками, хоть и не для сельской грязи это, но именно о таких вела речь невестка, уважительная, чтит старших, – надо оказать внимание; для мальца, для внучонка... тут нужно подумать, обмозговать как следует, с норовом, бесенок, баловнем растет – еще и не угодишь; для дочерей, значит, он приобретет часики, да, обеим такие, электрические, что ли, называются, часики, чтоб без обид обошлось; ну и ему самому, стало быть, надобно малость приодеться, а то весь износился, не возвращаться же в село в нищенском обличье.

      Так-то оно так, конечно, все это он купит, порадует близких. В этом и весь смысл жизни, для того человек и горбится до скончания дней своих, чтобы доставить радость своим домочадцам. Но как же получается, что после все это забывается, то есть иные из детей, повзрослев, начисто теряют память, отца-мать не помнят?.. Мастер Маис думал о старухе, доживавшей свой век в одиночестве. Старуха эта, баба Маня ее зовут, живет по соседству с избой, где они ютились все эти пять месяцев. Немощная, сгорбленная (на восьмой десяток перевалило), баба Маня до позднего вечера по огороду ковыляла, еле волоча ноги, – скудную зелень, овощи выращивала. А зачем? Для кого? По привычке, наверно. Сыновья ее живут в городах и не каждый год навещают мать. А она их вечно ждет. Глаза уже почти ослепли в ожидании, но она днем и ночью ждет, надеется, на гул всякой машины приникает сморщенным лицом к окошку, выглядывает, не ее ли сынки прикатили. Сколько же, ах ты господи, на свете таких одиноких матерей при живых-то детях?! Бедная, бедная старуха. Бедная баба Маня. Не дай бог дожить до ее возраста и в одиночестве коротать свои дни!.. Жалко было бабу Маню, и мастер Маис все эти пять месяцев, как мог, подсоблял ей, – после работы, ночами, – огород копал, поливал, полол, ограду чинил. А она по-старушечьи неверно, оступаясь, суетилась рядом и все о сыновьях рассказывала – многое он, конечно, не понимал, русский плохо знал, считай, с армии толком не говорил по-русски, но разве для того, чтобы почувствовать душу одинокой, покинутой матери, так-то уж важно знать язык?..

       Ах, лучше бы не слышать о таких сыновьях, лучше бы таких и вовсе не было на свете, мир от этого не оскудел бы...

День уже клонился к вечеру, когда показалась Ашотова «Волга», которая, вздымая тучи пыли, неслась по дороге. Мастер Маис, козырьком приложив ладонь ко лбу, всмотрелся – Ашот был один в машине. Опять, значит, не вышло, не приехала комиссия. Да они что, думают о чем, нет? – молча возмутился мастер Маис. – Сколько можно за ними бегать?!..

      «Волга» резко затормозила, остановилась, и из нее выскочил Ашот, высокий, стройный и разодетый, что тебе там артист кино: в белом костюме и черной рубашке, красивый, чертов сын, но отчего-то злой, злее не бывает – лицо бледно, губы туго сжаты, глаза горят, – никогда раньше его таким не видел мастер Маис.

     – Долго они собираются нас жарить на этом пекле, Ашот?

Тот не ответил, даже не глянул на мастера Маиса, только чертыхнулся невнятно и решительно шагнул к трактору, запрыгнул в кабину и стал суматошно двигать рычагами, злобно сквозь зубы выговаривая:

      – Я тебе сейчас устрою, твою мать!.. Я с землей сровняю твой садик!..

Мастер Маис, опешив, замер на месте и, ошарашено раскрыв рот, смотрел и не понимал, что происходит.

Тем временем трактор, рявкнув, затарахтел было, но не взялся, не завелся. Тот попробовал еще – то же самое. И тот выпрыгнул из кабины, подобрал завалявшуюся доску, такую увесистую двухметровую доску, и метнулся к веранде детского сада и со всего маха ударил по рамам. Зазвенев, посыпались стекла. Еще удар – опять звон...

       И мастер Маис очухался, мастер Маис увидел, с каким остервенением тот колотит стекла, и надтреснуто вскрикнул «уеэй!» и кинулся, отшвырнул того в сторону и закричал:

         – Да ты что-о?!

Ашот не унялся, нет, он снова бросился к веранде, перекосив в злобе свое красивое лицо.

Но мастер Маис, раскинув руки крестом, загородил ему путь:

       – Что случилось, Ашот, что стряслось?..

Тот не слышал его, оглохший от ярости, как ничтожную помеху, как пустяковую преграду, двинув плечом, столкнул его и жахнул доской по стеклам.

     – Да что же ты делаешь, изверг?! – утробно застонал мастер Маис, застонал так, точно били его самого, и рванулся вперед, желая скрутить, подмять, растереть в порошок этого озверевшего человека, но в самую последнюю секунду природная мягкость взяла верх над его решимостью, – он всего лишь схватил того за руки, крепко сжал:

    – Объясни, в чем дело, Ашот, объясни, Христа ради!..

    – А он думал, что – я мальчишка, да?! – вырываясь, с мутными от гнева глазами, прорычал Ашот. – Думал, Ашоту можно обещать одну сумму, платить другую, да?! Обмануть решил, директор, твою мать?!.. Пусти меня, Маис! Пусти!..

     – Ашот... послушай...

     – Пусти!..

     – Ашот... Это ошибка, не может он обмануть...

     – Что-о?! Ошибка? Нет, дорогой, такие не ошибаются.

     – Уймись, Ашот, я сам схожу к нему...

    – Пусти, сказано!! – завопил Ашот и резко толкнул-отряхнул мастера Маиса, и мастер Маис упал на спину, но тут же вскочил, сгреб сильными руками того за грудки, дернул на себя, и белый пиджак затрещал, расползаясь по швам... И Ашот не посчитался, что он старше, в отцы ему годится, Ашот сильно, наотмашь влепил ему пощечину.

Мастер Маис, не раздумывая, ответил – драться не умел, опыта не было, сил хватило бы, – он просто вслепую, зажмурившись, всунул свой огромный кулак и расквасил тому нос.

И тот, шатнувшись, выронил доску, обхватил лицо ладонями, увидел свою кровь и совсем взбесился.

    – Ах, твою мать, тоже сучий выродок!! – заорал он, опять поднял доску, вскинул над головой... и мастер Маис не успел увернуться.

      – О-а! – выдохнул, точно крякнул, мастер Маис и на минуту застыл с широко раскрытыми от ужаса глазами, потом медленно, словно во сне, упал лицом вниз.

Сайт сделан в мастерской Ivan-E