Урусят

 

    Утром, когда жена сказала, что зять собирается на сезон, Капреил как-то не принял это всерьез, не придал значенья. А теперь вспомнил, и удивился, и поспешно закончил работу – выкатил из-под табачного навеса-сушилки последнюю рамку, завел машину и рванул к пилораме, где зять работал электриком. Но того на месте не оказалось. Не раздумывая, Капреил покатил дальше, в центр, заглянул в клуб, в чайхану – праздного народу всюду было много, но зять как сквозь землю провалился – кого ни спроси, никто его не видал.

    И дома его не было.

   А дочь огород копала, проворно орудовала лопатой. «Ей уже, наверно, нельзя так-то упираться,– подумал он, глядя на раздобревшую фигуру дочери.– Так она, пожалуй, внука мне может и не родить».

Дочь уже шла к нему, улыбалась, глаза лучились, щеки раскраснелись.

    – Здравствуй, ай па!

Лишь легкая, чуть приметная улыбка тронула его большой тугой рот.

   – Слыхал, в путь-дорогу собрались, – как бы шутя, игриво заговорил он. – Меня с собой не возьмете?

  Дочь смутилась, растерянно глазами похлопала, потом, опустив голову, сказала:

   – Сегодня вечером хотели прийти, посоветоваться с тобой.

«Вишь, чуткая какая, с ходу уловила настроение отца, предупредила. Что ж, приходите, милые, приходите».

   – Где Серож? – спросил он. – На работе его нет.

Дочь пожала плечами, и опять лицо ее вспыхнуло румянцем.

   – Береги себя-то, ахар, – скупо наказал он напоследок, повернулся, зашагал к машине. И у него по-хорошему, по-доброму защекотало в горле: чудно, скоро дедом станет!..

Приехав домой, Капреил хорошенько умылся и, сев за стол под тарынханой, стал пить чай в ожидании обеда. Весна ликовала вокруг – сладко, до головокружения сладко пахло яблоневым цветом. Теплый, душистый воздух мягко гудел от пчел и шмелей. Девочки были в школе, а Арпик, жена, хлопотала возле бухари – летней печки, обед готовила. Он поглядел на нее, поглядел, недовольно поморщившись, и сказал досадливо:

    – Да что это ты, жена, все худеешь-то? Совсем не ешь, что ли?

Арпик – не сразу и не глядя на него – сказала:

   – Своим врагам не пожелаю попасть в ваши руки. Вы кого хотите на нет сведете.

Узколицая, сухая и темная, почти черная, что головешка, на этом пышно цветущем весеннем фоне она мало походила на женщину. Нет, ничего женского в ней не осталось. И все это работа: дома и в колхозе, в колхозе и дома. Он оглядел дом, большой, добротный, богатый дом, на свой «Жигуль» посмотрел, обвел взглядом просторный двор, расчерченный бетонными дорожками, где стаями, пестрыми выводками бродили цыплята, куры, индюшки, вспомнил о том, сколько у них всякой скотины... Да, все было крупно, размашисто – и все это на ней, на жене. Он подумал о дочерях, пока еще светлолицых, нежных, не обожженных солнцем. А ведь пройдет немного времени, и они тоже превратятся в головешки.

    – Жена, а, жена, а давай купим путевку и поедешь ты в санаторий, а? – сказал – и самому противно стало от неискренности: господи, куда же все это,    – он опять обвел взглядом двор, – денется, чтобы она в санаторий поехала?

Арпик – она протирала ветошью стол – насмешливо покосилась на него и сказала, нет, не словами сказала, а рот открыла, и яд полился:

    – На-ка, выкуси! Я уеду в санаторий, чтобы ты тут со своей первой женой шашни крутил?!

Хотел огреть ее, даже замахнулся было, но не смог. Молча вздохнул, отвернулся. И вот так всегда – не мог ударить жену. Вспыльчив, но и отходчив был. Возможно, это и хорошо, возможно, так и надо. Но, может быть, иной раз и следовало бы проучить ее, чтобы язык не распускала?..

Он раньше часто недовольство выражал, пилил жену – нет наследника, одну за другой дочерей рожала. А первая жена сразу сыном обрадовала его. Учительницей была, образованная, но не хозяйка, с утра до вечера в школе пропадала. Ни обеда тебе не сготовит, ни по дому палец о палец не ударит. А скажешь ей чего, тотчас ребенка сграбастает, махнет подолом и – шасть к своим. Он терпел, терпел, но долго так продолжаться не могло: однажды он решился и как топором рубанул, отсек половину души... Теперь сын уже вырос, в городе на агронома учится, а отца не признает, не здоровается даже. Как ни подступался Капреил, как ни старался войти в доверие, помочь чем, но ни в какую – горд и непримирим парень...

Арпик покрыла стол белой скатертью, и Капреил сложил руки на этой скатерти, крупные, узловатые, как-то очень основательные руки. Впрочем, и весь он был крепок, кряжист, туг широким лицом и цепок взглядом карих глаз под мощными надбровными дугами.

    – Братьев кликнешь к вечеру, – наказал он жене.

    – Зачем?

    – Дело есть.

    – Слушай, придут наши, – сказала Арпик, накладывая долму в тарелку, – так ты с ними помягче.

    – То есть как это – помягче?

    – Не смей кричать на Серожа, не препятствуй, пусть едет на сезон.

    – А жена его родит, ты будешь за ней ходить?

   – Это не твоя забота. И я подсоблю, и девочки помогут – скоро каникулы. Загорелся, пусть едет. Пусть живет, как хочет. А то я твою породу знаю, навалитесь на парня...

    – Посмотрим. Вечером выслушаем его и решим. Вот так вот.

Он налил из пузатого графинчика неизменные пятьдесят граммов кизиловой водки, выпил, захрустел соленым огурчиком. Потом принялся за обед. Как всегда, ел он молча, с аппетитом, энергично, шумно работая челюстями и с каким-то свирепым выражением на лице.

    – Арпи-ик! Ай Арпи-ик! – донесся из-за ворот голос соседки, старухи Айкануш. И собака на цепи зашлась в заполошном лае, забилась, давая знать, что она начеку, что не зря хлеб ест – охраняет.

Арпик прикрикнула на собаку, пошла отворять.

Вчера он привез старухе машину дров, разгрузил, а она нагнулась, поймала его руку и эдак по-старинному поцеловала. Поцеловала и расплакалась. И ему как-то неловко сделалось и жалко ее стало. Как мог, он всегда подсоблял ей. С сыном ее учились вместе, башковитый был парень, но легкомысленный, все замахивался на что-то большое, недоступное. На прокурора вздумал выучиться и, как уехал после школы из дома, так ни разу и не приезжал в село. Правда, слал матери деньги – но на что они ей? Видно, стеснялся, видно, слишком много наобещал, поэтому не показывался. Говорят, лет пятнадцать не мог поступить в этот самый юридический. Теперь, говорят, все-таки окончил, но... не поздновато ли?..

Старуха держала в руках красного петуха, который беспомощно трепыхался, сучил лапками, пытаясь вырваться из цепких пальцев. Ясное дело – пришла отблагодарить за дрова.

    – Но я тебе вчера ведь сказал, что ничего не нужно! – досадливо возмутился Капреил. – Ну скажи: зачем нам твой петух? У нас своей птицы...

   – Не возьмешь, милый, считай, в душу мне плюнешь, – с мольбой в голосе зачастила старуха. – Не обижай меня, Капро, и так судьбой обижена. Возьми петуха, чтоб я еще когда-нибудь могла к тебе за помощью обратиться.

Капреил встал из-за стола, молча махнул рукой – ну что, дескать, ты ей скажешь? Потом он молча же завел машину и поехал в сушилку ремонтировать рамки, хотя и не лежала душа к такой мелочной работе: там подбить, там жердину либо стояк заменить, но что поделаешь, и такую работу кто-то должен делать...

Уже смеркалось, когда он подрулил к дому. Хлопали крыльями куры, устраивающиеся на насестах. Всюду по селу перебрехивались собаки. Где-то невдалеке громко говорило радио: передавали последние известия.

Голос Арпик раздавался в хлеву. Недовольный, усталый, измученный... обычный ее голос – по-другому она уже не умела разговаривать не то что со скотиной, доставляющей ей множество хлопот, но и с людьми. Каждое слово, каждую фразу произносила закоренело брюзгливым тоном.

А на сейване что-то кричали, прыгали, топотали, смеялись и взвизгивали девочки. Увидев его, они вмиг уняли веселье, пристыжено смолкли, потупив головы, потом трое шмыгнули в большую комнату, где стоял телевизор, а самая младшая, его любимица, избалованная особым отношением, с дурашливым визгом сбежала по лестнице, повисла у него на шее. По обыкновению, он немножко повозился с ней, словно бы борясь, словно бы меряясь силой, потом отстранил от себя, взъерошил ей волосы и, слегка шлепнув ладонью пониже спины, отправил за сестричками. Долго он дожидался наследника, а когда жена и в пятый раз принесла девочку, он всей лаской, что приберег для сына, одарил младшенькую. И вот такая шалунья растет, такая сорвиголова!

Капреил опять вспомнил сына, с тоской подумал о том, как тот чурается, злобно сторонится его, и сердце у него больно забилось от обиды, и он пожалел и сына, и первую жену, которая больше так и не вышла замуж, и себя жалко стало, и Арпик. Вот девочки подросли уже, скоро одна за другой выскочат замуж – и они с Арпик останутся одни... Вдруг он зримо представил, как они, состарившиеся, покинутые, растерянно бродят по опустевшему дому, двору, и ему как-то страшно сделалось, и он направился к Арпик.

    – Да что ты все кричишь, что ты кричишь?.. – подойдя к ней, в досаде пожурил он. – Хоть себя пожалей. Это же скотина, все равно твоих слов не понимает.

    – Сгореть бы этой скотине, сгореть бы, ах ты господи! Она меня в гроб загонит!..

     – Ладно, будет тебе, уймись.

    – Что тебе от меня нужно, муж, ва-ай? – ворчливо сказала Арпик и, взяв подойник, отставила в сторонку, прикрыла полотенцем; суеверная, она боялась чужого глаза, никому не показывала свой надой. Но... от мужа прятать – смех, да и только. Вот чудачка!

    – Арпик, – почесывая затылок и перетаптываясь на месте, доверительно заговорил он, – Арпик, я тут подумал: что с нами будет, когда девочки упорхнут, покинут нас?.. Что мы будем делать, а, Арпик?..

Она вскинула на него удивленные глаза, посмотрела пристально, потом вздохнула и вдруг как-то поникла, безвольно опустив руки; хотела что-то сказать, но не вышло, лишь беззвучно шевельнула губами. Он шагнул ближе к ней, грубыми, шершавыми пальцами коснулся ее щеки, и она словно бы сбросила годы, помолодела, и лицом словно бы посветлела, и крупные губы ее зашевелились, заволновались в позабытой стыдливой улыбке. А в следующее мгновение она, шумно задышав, прикрыв глаза, подалась вперед и в каком-то обморочном забытьи всем телом приникла к нему. Он погладил ее по шелковистым волосам, собранным тяжелым узлом на затылке, по выжидающе напрягшейся спине погладил, вспоминая, какой веселой, жизнерадостной и ненасытно страстной жена была в молодости, в первые годы замужества. Но, опасаясь, как бы их не увидели девочки, он с трудом и нехотя отстранил ее от себя, заглянул ей в лицо и улыбнулся счастливо. Она тоже улыбнулась с прикрытыми глазами и кончиком языка провела по все еще шевелящимся губам. Она в эту минуту была как-то доверчива, ласкова, нежна, будто и в самом деле помолодела. Капреил хорошо понимал, как он думал, это состояние жены, хотя и редко случалось такое с ней.

    Между тем стремительно темнело; душистая весенняя прохлада опускалась на землю. Теленок жадно бодал, колотил вымя матери, которая спокойно жевала свою вечную жвачку. Пахло свежим навозом, парным молоком и всем тем привычным, чем пахнет всякий хлев по весне. Капреилу было хорошо, и он искал какие-то необычные, добрые слова, чтобы сказать жене. Но она неожиданно злобно тряхнула головой и возмутилась-закричала:

    – Да что ты сюда приперся, хотела бы я знать! Путается под ногами, будто и делать больше нечего!..

И это была опять прежняя измученная, высохшая Арпик, сварливая и грубая. Тьфу! – молча сплюнул он, повернулся и вышел вон.

Сперва пришли зять с дочкой, а там один за другим объявились братья: Рубен, Ашот, Арменак, Валод – все крепкие, поджарые, они сидели, ждали, что скажет старший брат. Но Капреил не спешил, он с Рубеном говорил о всходах в огороде, о видах на сено, – вел незначительный, обычный разговор. А остальные молча слушали. И не потому, что им нечего было сказать. Нет. Просто... так было принято у них: когда говорили старшие, младшие не вмешивались, не перебивали. После смерти отца Капреил стал главой рода, его слово было решающим в семье.

Он сидел на своем хозяйском месте во главе стола. И внимательно, вдумчиво оглядывал братьев – дюжие, надежные мужики сидели перед ним. Серож, зять    – всегда сдержанный, почтительный парень, – сейчас сидел чутко насторожившись, и видно было, что так просто не сдастся, упрямиться будет. «Но ничего, уж всем-то скопом убедим, – думал Капреил. – Знать бы, кто его заряжает, кто такие ветреные мысли вбивает ему в голову. Да, не иначе как кто-то нашептывает эти глупости. Необходимо, однако, помягче приступиться, не то молод, зелен еще – сломать недолго, а это ни к чему – мужик должен быть цельным. Просто нужно убедить, как покойный отец, бывало, делал: спокойно, обстоятельно поговорит – и сам начинаешь понимать, что старик прав...»

    – Тут дело такое сложное, ребята, – сказал Капреил, немного помолчал, прикуривая сигарету и краем глаза наблюдая за Серожем, потом продолжил. – Но оно мне самому не совсем ясно, я сам понаслышке знаю и ничего пока сказать не могу. – И, выдохнув длинную струю дыма, он мягко объяснил зятю: – В нашем роду, Серож, все решаем сообща, еще наш отец завел такой порядок. Так что без стеснения расскажи все как есть. И знай: все мы тебе только добра желаем.

Серож молчал, глядя на свои руки.

    – А что случилось, ай када? – спросил Рубен. – Серож что-нибудь натворил?

    – Пока нет.

Капреилу хотелось, чтобы зять сам начал разговор. Но тот все медлил, тушевался. И ему на помощь пришел Рубен.

    – Не бойся, Серож, – сказал, подбадривая, – руби без оглядки, в случае, если ошибешься, мы здесь, поможем.

И Серож – не сразу и запинаясь, нервничая, – сказал:

     – Иду... значит, в это, в Урусят, на сезон работать.

Братья переглянулись меж собой, но промолчали – не возразили и не поддержали. И это-то было хуже всего, Серож опять растерянно замолк, не зная, что дальше делать.

    – А с какими соображениями ты идешь в этот самый Урусят? – немного погодя, поинтересовался Рубен.

    – Не один иду, с ребятами, целая бригада, строить будем.

    – Строить будете? Что будете строить?

    – Коровник.

    – Разве у нас в селе нельзя построить коровник, Серож? – спросил Капреил.     – У нас тоже как раз новая ферма строится.

Серож поглядел тестю в лицо, поглядел, собираясь что-то возразить, но смолчал и опустил голову. И так с опущенной головой проговорил еле внятно:

    – Там хорошо платят. Ребята ездили, рассказывают.

    – Ты в чем-нибудь нуждаешься, Серож? Скажи, что тебе нужно?

    – Э-э, один, что ли, иду, – недовольно нахмурился Серож. – Все мои товарищи едут на сезон, и я еду.

    – Пусть едут. Раз поедут, два, три – и купят машину. Это в лучшем случае. А я вот не езжу. И братья мои не ездят. – Капреил обвел рукой стол. – Но каждый из нас может купить еще по одной машине. А если продадим скотину, свиней, птиц, то и по две.

    – Сейчас никто так не живет, – тихо возразил Серож. – Сейчас кто где может, там и зашибает. К тому же все мои товарищи ездят. Чем я хуже?

    – Мне твои товарищи не нужны! – возбужденно перебил Капреил. – Меня интересует муж моей дочери. У твоих товарищей тоже есть отец, тесть – пусть они заботятся.

   – У меня тоже есть свои родители, – краснея, сказал Серож, – не инкубаторский.

    – Твои родители... – Капреил подумал и решил, что любая худая правда лучше самой искусной фальши, и продолжил: – Твои родители ждут, когда на них с неба свалится добро. На хороший урожай в саду рассчитывают, на погоду, на случай.

    – И что же, – уже нервничая, ерзая на стуле, сказал Серож, – мне тоже целое стадо скотины держать? Потонуть в навозе?..

    – Ну а как же ты думал? Мы – сельские люди, Серож, милый, и мы должны все иметь, то есть ничего не покупать. Лично я в магазине беру только чай да сахар. Все остальное у меня свое. И все это – труд. Да к тому же и в колхозе как следует нужно гнуть спину. Кстати, сейчас и колхоз стал платить; в прошлом году только с табака я получил четыре тысячи. Все это живые деньги, милый мой. Куда же ты хочешь уехать, не пойму я что-то?.. И главное – зачем? Я тебе дал корову, парочку поросят, – загибая пальцы, стал перечислять Капреил, – парочку овец, индюшек выводок и всякой всячины по мелочам. У тебя дом, хозяйство, множество забот, тебе надо сено косить, твоя жена на сносях... И вот я тебя спрашиваю: на кого ты все это оставляешь? Твои родители уже старые, немощные люди... На кого, ответь, пожалуйста, ты надеешься?..

Серож молчал, опустив глаза. Тут подал голос Рубен.

    – А и пускай едет, – сказал. – Пускай разок попробует.

Капреил, недовольный, вприщур поглядел на брата, потом, сцепив на столе руки, хрустнул суставами и сказал:

    – Ты так считаешь, Рубен?

    – Серож не гулять едет, хочет денег заработать. В этом ничего плохого нет – думаю, можно дать согласие.

    – А как вы считаете, ребята? – обратился Капреил к младшим братьям.

Те повозились, поерзали на стульях, помялись и стали высказываться. Говорили долго, путано, сбивчиво говорили – не хотели открыто перечить старшему брату, но ясно стало, что все в общем-то поддерживают затею Серожа. Капреил слушал, глядя то на одного брата, то на другого, и диву давался: как же так, как это его братья не пожелали, не постарались понять его? И предательское сомнение на минуту закралось в душу: а что, если ребята правы? Что, если так и нужно? Но тут же он отца вспомнил, отца, как лунь седого, сгорбленного, с огромными красными руками. Вот отец бы понял его, а этих шалопаев ремнем бы проучил. Да, снял бы ремень и наподдал бы. Вот так вот. Нет, Капреил не мог дать своего согласия, хоть и все были за, хоть все и уговаривали... не мог. Что-то твердое, несокрушимо твердое сопротивлялось в нем. И когда братья с зятем особенно увлеклись, смакуя выгоды сезонной работы, он сказал, веско так сказал:

    – В каждом роду должен быть старший. Если все равны... тогда все, тогда уже ничего не жди от этих людей. Даже в табуне вожак бывает... Вот так вот.

Братья примолкли. И Капреил повел разговор спокойно, повел негромко, он не успокоился – нет, до этого далеко.

    – Когда я женился, – сказал он, – отец меня отделил. Сколотил дахму – избу с плетневыми стенами и с толевой крышей, живи, сказал, дом себе сам построй. И ничего не дал. Не то что нечего было давать или там злой был старик, нет. Хотел, чтобы я сам, своими руками ворочал, своим потом полил свой очаг. Вот так вот, мой хороший... Теперь немного по-другому повелось, теперь молодым легче стало начинать жизнь. У тебя, например, есть все для того, чтобы ты зажил по-людски, чтобы не на случайные заработки зарился, чтобы не на везенье расчет держал, а на свои руки, на свою голову надеялся.

    – Поэтому и иду на сезон, чтобы на себя надеяться, чтобы не зависеть, – подхватил не раздумывая Серож. – Хочу без подпорок жить.

    – Хорошо, ты уедешь на полгода, у тебя родится ребенок, откроет глаза и не увидит над зыбкой отца – как же это?..

Отворилась дверь, в комнату с кипящим самоваром вошла Арпик и сказала, не словами сказала – кипятком обварила:

    – Когда твоя первая жена родила, ты стоял над зыбкой, и то-то твой сын тебя признает...

Капреил круто повернул голову к жене – и этого было довольно: она замолкла и, прикусив губу, стала расставлять чашки.

А зять, почуяв поддержку со стороны тещи, встал и сказал, что говорить тут больше не о чем, мол, все давно решено и никому не удастся его отговорить.

И Капреил не удержался, хоть и крепился изо всех сил.

    – Сядь! – со злостью прикрикнул он. – С тобой как с взрослым разговаривают, а ты на дыбки... У меня одна сумасшедшая жилка есть, лучше не дергай за эту жилку, не то могу взъяриться, тогда уже все!..

    – Что – «все»? – не садясь и с вызовом в тоне сказал Серож.

    – Поедешь, значит, жену больше не увидишь.

    – Ну и ладно, – качнул головой Серож, – не увижу – значит, не увижу.

И как-то легко прозвучали слова эти, будто разговор шел о каких-то пустяках. И Капреил с горечью подумал, что сына у него, считай, вовсе нет, а зять, первый же зять случился таким никчемным. Так для кого же все это он старался, не знал ни дня, ни ночи, работал, копил, расширял хозяйство?

В это время в комнату вошла дочь, и это было очень кстати, Капреил спросил ее:

    – Муж твой уезжает, дочка, как ты на это смотришь?

Та не ответила, лишь густо покраснела.

    – Ты согласна, чтоб он уехал? – повторил отец.

Та стояла и, теребя поясок платья, молчала. Но видно было, что она тоже не хочет, чтобы муж уехал, однако не может, не смеет вслух сказать об этом – не так воспитана; не вертихвостка какая, ее дело рожать детей, работать по хозяйству, а не с мужем скандалить…

    – Ты это... чего молчишь-то? – неодобрительно глядя на жену, сказал Серож.    – Скажи отцу своему.

Та повернулась, быстро пошла к выходу.

     – Ты что, язык проглотила, дура?! – возмутился Серож.

«Да кто это ему позволил так-то разговаривать с моей дочерью?» – подумал Капреил и, сдерживаясь, чтобы не закричать, сказал Серожу:

    – Если у тебя все, можешь идти. Мне больше не о чем с тобой разговаривать. Вот так вот.

Арпик – она разливала чай – глянула на мужа, глянула с укором и, желая замять разгоравшуюся ссору, сказала:

    – Не обижайся, Серож, садись, будем чай пить.

Но Капреил на жену сердито зыркнул, взглядом же приказал ей выйти вон, и едва та хлопнула дверью, повернулся к Серожу и не сказал – припечатал:

    – Мигом выметайся из моего дома!

Серож с нервной усмешкой, глубоко засунув руки в карманы брюк, направился к двери.

Капреил не вытерпел, добавил вдогонку:

    – И не возвращайся до тех пор, пока не одумаешься! Вот так вот!

Стало очень тихо. В другой комнате работал телевизор, там что-то вкрадчиво бормотал мужской голос, а здесь братья сидели, опустив головы, словно провинились в чем, словно большой грех совершили. Капреил курил, жадно затягиваясь и глядя в одну точку перед собой. «Все совесть потеряли, все! – думал он. – Рубен-то, Рубен – как огорчил-огорошил!..»

Братья сидели молча, не шевелясь. Лишь Рубен бесшумно барабанил пальцами по столешнице – и все думали, что в эту минуту единственно он может что-то сказать и не вызвать гнев старшего брата. Но когда наконец Рубен осмелился и заговорил было, Капреил тихо, слишком тихо и слишком спокойно, чтобы возразить ему, сказал:

    – Уйдите... Все уйдите. Вот так вот.

Сайт сделан в мастерской Ivan-E