Красавица Тамар


     Уже оделась к работе, слегка подчернила и без того темные, крупные ресницы, но все еще стояла перед зеркалом и с грустью смотрела на свое отражение. Рослая, полногрудая, с нежным, на редкость чистым для сельской девушки лицом, в свои двадцать пять лет она была свежа, очаровательна так же, как и в семнадцать, но до сих пор не вышла замуж – и это обстоятельство последнее время очень тревожило ее. Так тревожило, что ночами почти не смыкала глаз, все думала, думала, мучилась, не находя ни себе, ни своему покойному отцу оправдания. Конечно, больше всего сама виновата в том, что у нее сложилась такая незавидная судьба. Однако и в зеркале, сколь ни вглядывайся, ничего, кроме припухлых от бессонной ночи глаз, не высмотришь. Тамар печально вздохнула, взяла сумочку, неторопливо вышла из дому. Из другой комнаты высунулась мать, потирая пальцами виски, с вечной своей головной болью, и громче, чем нужно, воскликнула:
   – Ой, Тамарик, ты бы лучше белое платье надела – день-то сегодня какой!
   Тамар обернулась, с недовольством поглядела на мать, желая что-то возразить, поглядела недолго, но ничего не сказала, лишь слабо махнула рукой и пошла дальше.
  А день и вправду выдался славный, один из первых по-настоящему летних дней. После затяжных дождей, после необычайно долгого ненастья наконец небо расчистилось, отстоялось до сочной синевы, солнце поднялось высоко, но не припекало, а ровно, как бы бережно грело пока еще мягкую землю. Воздух был свеж и легок, ласковый ветерок плутал в верхушках деревьев, птицы весело перекликались в плотной, ярко-зеленой листве, – все вокруг искрилось, переливалось, радовалось. Только Тамар ничего этого не замечала, шла и шла себе, понурив голову, и ей не хотелось, чтоб кто-нибудь попался навстречу: должно быть, в селе ее затянувшееся девичество уже вызывало толки, мол, если девушка одному отказала, другому, третьему, то есть, если она без видимых причин долго артачится, никому не дает согласия, значит, дело тут не чисто – то ли с тайной хворью она, то ли с иной какой напастью. Так обычно думают сельчане; Тамар знала об этом и переживала, боясь досужих сплетен. К тому же она стеснялась своего положения, понимая, что вошла в пору, когда девственность постепенно перестает быть достоинством – сами по себе чистота и порядочность, разумеется, не обесцениваются, нет, но назревает срок, когда она, невинность, обязательно должна перейти в иное качество, чтобы из достоинства не превратиться в посмешище. Вот в городе, она слышала, и до тридцати лет можно не выходить замуж – и там за это не судят строго.
    А ведь как хорошо все складывалось сначала, семь лет назад. Тамар тогда была обручена, ждала свадьбы, которую назначили на лето, чтобы дать Рудику, жениху ее, удачно закончить третий курс в медицинском институте. Встречались они довольно часто. Рудик почти каждый месяц на день-другой срывался с занятий, приезжал в село и сразу же приходил к ней, и они все время проводили вместе. Только ночевать Рудик уходил к себе, а утром, часам к десяти, снова являлся к ней на работу (она тогда, как и сейчас, работала в совхозной библиотеке), и они сидели, разговаривали, мечтали, фантазировали, как все молодые в их положении; бывало, целовались, хоронясь за книжными стеллажами, потом шли домой, и опять им было хорошо, весело, но уже вместе с ее отцом и матерью, в уютной домашней обстановке и с легкими, милыми семейными беседами.
     Тамар была единственная дочь (мать больше не могла родить, как она того ни хотела), ее с детства баловали, потакая любой ее прихоти, благо отец был богат, могуч – заведовал автотранспортом всего района; ей без конца внушали, что она красива, что за ней дадут внушительное приданое и что парня себе она должна выбрать, посоветовавшись со старшими. Так и случилось, девушка воспитанная, любящая родителей, она их не огорчила – то ли после первой, то ли после второй встречи с Рудиком открылась отцу. Сперва отец ощетинился, не желая даже слышать о Рудике, но потом, малость подумав, прикинув все «за» и «против», сдался, правда, не преминул отметить при этом, что парень хоть и не из достойной семьи – отец Рудика всю жизнь пас скотину, – но самостоятельный и с хорошим, надежным будущим. Через месяц ее сосватали, и начались приготовления к свадьбе...
     Рудик, стало быть, часто приезжал к своей невесте, разлуку с которой, верно, очень плохо переносил. Он был на зависть хорошим парнем – в селе об этом все говорили: был чуток, внимателен и прост, постоянно и ровно весел, разговорчив, находчив. Тамар без смеха не могла его слушать. И красив он был – ничего не скажешь, хорош и лицом, и сложеньем, и одевался по-городскому, со вкусом, изящно, но не броско, а главное – он ни на минуту не спускал с Тамар своих восторженных, счастливых глаз. Так что все складывалось как нельзя ладно, надежно, уверенно. Впрочем, иначе и не могло быть – обычно благополучные люди не знают сомнений, да, все шло к счастливому венцу – к свадьбе.
     Но вот беда: весной неожиданно Рудик завалил сессию. Сперва слух об этом дошел до села, потом заявился и сам Рудик, удрученный и жалкий, словно состарившийся – так казалось со стороны. А на самом деле, как выяснилось, он совсем не упал духом, он пришел в дом невесты и начал очень легко, почти в шутливых тонах, объяснять, что ровным счетом ничего страшного не произошло, что всего лишь годик отдохнет от учебы, поработает фельдшером в больнице – и восстановится в институте. Но глава семьи, не дослушав его, строго заметил: «Ты, милый человек, лучше забудь дорогу в наш дом», и выразительно показал взглядом на дверь. Рудик растерялся, краснея, поглядел на Тамар, покорно поникшую, на ее мать посмотрел, мельком на отца глянул, и ему все стало ясно: тут не нуждались в его уверениях. Парень с характером, он не стал унижаться, молча поднялся, направился к выходу и, держась уже за ручку двери, оглянулся: Тамар тихо плакала. Сердце его отчаянно сжалось, но он опять ничего не сказал, стиснув зубы, ушел, чтобы больше никогда не вернуться в этот дом. Правда, потом он несколько раз приходил к бывшей невесте на работу, однако толком ничего не добился – для этого Тамар слишком уважала своего родителя.
     Тамар открыла библиотеку, сумку повесила на спинку стула, села за стол и немножко посидела, бессмысленно глядя за окно. Со стороны могло показаться, что она напряженно о чем-то размышляла, но это было не так: постоянная глубокая задумчивость с некоторых пор стала обычным выражением ее лица. Только в присутствии одного человека лицо ее оживлялось – то вспыхивало румянцем, то гасло до болезненной бледности. В библиотеку часто наведывался совхозный экономист Андик, мужчина крепкий, пышущий здоровьем, но некрасивый, короткошеий и носатый, да к тому же нахал – Тамар сгорала от стыда под его взглядом, как бы ощупывающим все ее тело, и в то же время с каким-то сладостным, запретным томленьем на душе желала чувствовать на себе эти его наглые взгляды.
     Когда-то в студенческие годы Андик был женат в городе, имел ребенка, однако, окончив институт, в село вернулся один, без семьи, платил алименты и по второму разу не женился, хотя в волосы его уже вплелась седина.
    Выбрав книгу, Андик обычно не спешил уходить, беседовал с ней о пустяках, пересказывал, например, содержание прочитанного романа, говорил о фильме, что накануне посмотрел по телевизору, или рассказывал какие-то анекдоты, которые плохо понимала она, вся сомлевшая от стыда, неловкости и жуткого волнения. Она стояла перед ним, то холодея, то окатываясь жаром, не зная, куда деть руки; беспрестанно поправляла, одергивала платье и не находила в себе сил ни нагрубить ему, ни выгнать вон. Он говорил, говорил, говорил, верно, стараясь предстать умным, образованным, и все эти его слова, вся эта его явная, неуклюжая влюбленность не вызывали в ней ничего, кроме злой насмешки. Порой она даже ненавидела этого назойливого поклонника, до того ненавидела, что, казалось, могла бы убить его. Но если он долго не заглядывал к ней, она скучала, ждала его, замирая сердцем, прислушивалась к шагам в коридоре, волновалась и злилась, презирала себя за это. Она была уверена, что никогда между ними ничего не будет, но в то же время не могла напрочь отказаться от этих встреч, после которых душа ее, как это ни странно, ненадолго отходила, очищалась от печали, полнясь беспричинной радостью. В эти минуты она даже свое тело начинала чувствовать иначе, с каким-то ликованием ощущала под платьем налитую, истомленную тяжесть своих грудей, плеч, бедер – и ей хотелось смеяться, хохотать, прыгать от сладкой, стыдной, странной телесной отрады. Потом мало-помалу настроение ее портилось, и она запирала дверь, садилась за стол, роняла голову на скрещенные руки и рыдала беззвучно.
     Последние месяцы Тамар вообще много плакала. Хотя слезы ничего не могли изменить в ее жизни, но все же легче становилось: как следует выплакавшись, она обычно выбирала книгу и углублялась в чтение; бывало, целыми днями читала на работе – и все книги, конечно, были про любовь. Правда, и тут не обходилось без слез: случалось, отложив книгу, подперев голову кулаками, тихо плакала, чаще всего и сама не зная, отчего плачет, – хотелось плакать, она и плакала, не вдаваясь в причины и в гордом одиночестве – при людях не могла позволить себе слабость...
     Рабочий день, однако, продолжался. Как всегда, утро Тамар провела за чтением, никто не заглянул в библиотеку. Даже Андик не зашел, хотя Тамар и слышала его голос за дверью, в коридоре, и гадала про себя: зайдет не зайдет? Тот прошел мимо, а она и обрадовалась, и огорчилась одновременно. Потом, ближе к обеду, заскочила главбух Вартуш, старая дева лет пятидесяти. «Что это она зачастила сюда? – увидев ее, злобно подумала Тамар. – Нашла себе подругу, бегает каждый день».
    Оказалось, Вартуш принесла юбку, светло-коричневую вельветовую юбку. Из города прислали ее племяннице, но та, толстозадая, не влезла в нее – может, ты возьмешь, тебе она как раз будет?..
     Раньше Тамар как сумасшедшая кидалась на такие вещи, не раздумывая, платила сколько просят, приобретала понравившуюся тряпку. Она и теперь могла позволить себе купить что угодно – после отца остались большие деньги, но все это уже не радовало ее.
    – Нет, мне не нужна юбка, – без интереса, сухо сказала она.
   – Ты хоть возьми в руки, пощупай, какой прочный материал, – улыбаясь, продолжала Вартуш. – Кому сейчас такую красивую вещь носить, как не тебе.
    – Сказано, мне не нужна юбка! – неожиданно резко, задиристо и с презреньем выкрикнула она и, тряхнув волосами, к окну отвернулась. – И вообще... нечего ко мне лезть, иди ищи себе пару!
     Вартуш, ошарашенная, немножко постояла молча и думая: ну и гонор у девки, прямо копия, ну точь-в-точь отец, не будь он лихом помянут, с таким же форсом был, и, ни слова не говоря, быстро удалилась,
     А Тамар вдруг стало душно. Она шагнула, тихонько отворила окно. Она всегда все делала тихо, без шума, как бы стесняясь своих движений. Свежий воздух малость остудил ее пыл, и она начала ходить взад-вперед между стеллажами. Неприятно, больно уже было ей. И стыдно. Ни за что обидела человека. Разве она в чем-то виновата?..
    Раньше Тамар совсем не придавала значения тому, что о ней думают и говорят люди. Раньше она была говорлива, шумна, хохотала от малейшего пустяка. Откуда теперь взялась в ней такая настороженная, болезненная чуткость? Всякая мелочь ранит, каждый пустяк отзывается болью. Куда же делось все ее ликование от своей красоты, от улыбок людей, от того, какими восхищенными взглядами ее провожали? Тогда все ее ощущения казались бесконечно счастливыми, вечными и мало что омрачало ей душу. С самого детства было так. Даже первое свое женское недомогание она встретила спокойно, загодя подготовленная матерью, не напугалась, как многие ее сверстницы, – напротив, это доставило ей несравнимую радость, что вот она уже девушка, взрослая, да, только радость, кроме, конечно, незначительных боли и неудобств, и наполнило ее ожиданием чего-то дивного, тайно прекрасного...
     Даже трудно сосчитать, сколько ее сватали. После разрыва с Рудиком Тамар каждый день ждала-поджидала своего счастья, однако, сколько ни приходили свататься, никому не давала согласия, хотя среди приходивших были хорошие, достойные парни. Всех она сравнивала с Рудиком, вернее, с тем, как она относилась к нему, что испытывала, и никто, никто ей не нравился так, как нравился он, и она отказывала.
   Между тем сам Рудик окончил институт, приехал в село врачом и женился. Теперь он работал в больнице, купил машину, у него уже второй ребенок родился, и стал он еще лучше, красивее, чем был. Тамар видела его не раз. Но тот всегда вел себя так, будто и не он целыми днями сидел у нее в библиотеке, дома, не спуская с нее глаз. Тамар было обидно, что он все забыл и при встрече ведет себя так, словно она чужая, и даже машину никогда не остановит, не поздоровается, не спросит, как у нее обстоят дела. Это было неприятно, больно. Тамар чувствовала себя его жертвой, то есть она всем пожертвовала ради него, ради того, что он нравился ей больше, чем другие. Ей казалось, он должен догадаться, как долго и неизменно она верна ему, обязан знать об этом и ценить и жалеть ее. Конечно, она понимала, что все это нелепо, смешно, но ничего не могла поделать с собой – такие легкомысленные, странные, шальные чувства испытывала, думая о Рудике. На самом деле, возможно, она и разговаривать не стала бы с ним, боясь сплетен, или из гордости, может, нагрубила бы ему. Впрочем, нет, нет. За себя Тамар не ручалась. Однажды – давно это было, да и было ли? – летним днем возвращалась она с работы. Шла тихими шагами, смотрела себе под ноги, как обычно, думая о чем-то своем, лишь изредка поднимая голову и глядя по сторонам; вокруг никого не было, ни живой души, все попрятались от духоты, только воробьи разморенно чирикали на пыльных деревьях обочь дороги. Вдруг она услышала сзади шум автомобиля и насторожилась, то ли по звуку узнавая машину, то ли предчувствуя что-то – самой было непонятно. Но вот ее обогнал белый «Москвич» – точно, это был он, Рудик – и, проехав немного, круто тормознул, остановился. Тамар шла, по-прежнему опустив голову, и когда поравнялась с машиной, Рудик распахнул дверцу и предложил ей сесть. Она мельком взглянула ему в лицо – и что-то с ней случилось: не зная, не понимая, что делает, она покорно шагнула, уселась рядом с ним, вся напряженная от волнения. Она молчала, полуобернувшись к Рудику и как-то ошеломленно глядя ему в глаза. Казалось, все происходило во сне – настолько было невероятно. Он тоже смотрел ей в лицо, но с той разницей, что он ничуть не растерялся, он открыто, самоуверенно улыбался. «Ну как, куда повезти тебя?» – со смешком, как бы шутя, спросил он. Она промолчала, чувствуя, как ей тесно, душно, как она вспотела, какая вся мокрая, и голова точно ватная стала: никак не поймет, что с ней происходит, почему она села в машину и что будет дальше. «В горы или на речку? – с прежней игривостью повторил он. – Или, может, домой подвезти, а?» Ей было все равно, она отчетливо и со страхом начала сознавать это; ей все равно, куда он ее повезет, что с ней сделает. Так хорошо ей было, так нравилось сидеть рядом с ним и через много лет снова слышать его голос, смотреть на него, такое смущение и такую тайную радость испытывала она, что совсем потеряла голову. «Ты хорошая», – сказал Рудик ласково, как говорил когда-то, и положил ладонь на ее руку. Она вздрогнула, но руку не отняла, только слабо вздохнула и зажмурилась, бездумно и безвольно расслабившись, потом, спустя мгновение, опомнилась, злобно вырвала руку и, ошалело выскочив из машины, не оглядываясь, кинулась прочь.
     После Тамар долго ходила сама не своя, все боялась, что если еще раз повторится такое, то она не выдержит, согласится на все, что ей Рудик предложит. Тамар казалось, он мог отомстить за прошлое. Но она ошибалась. К счастью или к несчастью, Рудик, как и раньше, не замечал ее, как и прежде, не здоровался с ней, за что она мысленно то благодарила его, то корила, упрекала в жестокости, совершенно не понимая, что с ней происходит, жила в каком-то бредовом состоянии. Днем еще ладно, днем она как-то справлялась с собой, но ночами, оставшись одна со своими чувствами, переживаниями, со своими запутанными, нелепыми мыслями, оставшись одна со своим прошлым, настоящим и неясным, смутным, как в тумане, будущим, она теряла всякую власть над собой. Ночами с ней творилось нечто ужасное. Она долго не спала, не могла, как ни старалась, как ни готовила себя ко сну, то читала, то, отложив книгу, с головой укрывалась одеялом, то вскакивала и садилась, опустив ноги на плотный ворс ковра, и, обхватив лицо ладонями, беззвучно плакала, крупно вздрагивая всем телом, то опять бралась за книгу, но, не в силах одолеть и одной страницы, вскоре швыряла ее обратно, поднималась и немо и отрешенно стояла перед зеркалом, стояла в долгополой ночной рубашке, с распушенными по плечам тяжелыми волосами и трясущимися пальцами водила по своим сухим, шершавым губам.
     Потом она ложилась, и все повторялось сначала...
Наконец, далеко за полночь, уставшая, изнеможенная, она засыпала и ей снились стыдные, жаркие, мучительные сны, и она часто просыпалась, вся мокрая и с колотящимся сердцем.

     Тамар ненавидела ночи!..
    За дверью библиотеки, в коридоре, торопливый постук каблуков, оживленный говор – подошло время обеденного перерыва. Не глядя на часы, Тамар захлопнула книгу, встала из-за стола, но, подумав, решила подождать, пока все уйдут – не хотелось ни с кем видеться. От нечего делать она поглядела на книгу, которую только что отложила, и вдруг поняла, что не помнит, о чем читала. Усмехнувшись, она сосредоточилась, пытаясь вспомнить, на что же все-таки потратила полдня, – ей это не удалось, и она возмутилась, даже разозлилась неизвестно на кого. Такое с ней случалось часто: не успевала захлопнуть книгу, как ловила себя на том, что напрочь забыла ее содержание. Конечно, особой беды в этом не было – ведь и читала-то она лишь для того, чтобы немножко отвлечься от грустных, изнурительных размышлений. Но теперь эта нелепая забывчивость больно задела ее. Недовольная, чуть не плача от обиды, она закрыла библиотеку, вышла из конторы.
    Под высоким небом настоялся жаркий, но не душный день – вольная свежесть, временами полоскавшая сочно зеленеющие травы, деревья, гасила пока еще молодую, незрелую ярость солнца. Откуда-то тонко тянуло сладким духом свежеиспеченного хлеба, и Тамар, учуяв этот добрый запах, убыстрила шаг, заспешила домой, чтобы, вовремя отобедав, вернуться на работу. Она не любила опаздывать. Хотя кому в совхозной конторе среди бела дня могла понадобиться библиотека? Если она неделю не ходила бы на работу, возможно, никто и не заметил бы этого. Впрочем, нет. Андик непременно заинтересовался бы. Вспомнив его, Тамар улыбнулась, такая невольная, шальная улыбка вспыхнула на ее красивом, с крутым разлетом бровей, лице и тут же погасла. Ах этот Андик! Дурак болтливый – что это он пришел ей на ум? И чего это он все ходит, ходит к ней? На что, хотелось бы знать, он надеется? Неужели непонятно, что все эти его разговоры ей противны? Господи, а как он смотрит на нее. Совсем не так, как когда-то Рудик смотрел. Конечно, ему, Андику, она тоже очень нравилась, Тамар это ясно видела каждый раз. Но так все мужчины смотрели на нее. А Рудик... он... он... Нет, так больше никто не смотрел на нее, никто и никогда.
     Подумав о Рудике, Тамар вовсе помрачнела. Какая же она была глупая, что так бездумно согласилась расстаться с ним! Как не понимала, ах ты, господи! Во всем виновата сама, во всем. Ну да, когда Рудика выгнали из института, отец настроился против него, слышать о нем не хотел. Что ж из того? Она могла настоять на своем, могла переубедить отца, могла, наконец, ослушаться, удрать из дома, как сам Рудик предлагал. Если она сознавала бы тогда, чем обернется для нее эта разлука – ни за что не послушалась бы отца. Ни за что, хоть бы отец убил ее! А мать? О чем она думала? Как она-то допустила такое? Ведь она должна была знать, на что обрекает дочь. Но мать была ограниченная женщина, если не сказать, забитая. Всю жизнь прожившая за спиной мужа и всю себя посвятившая ему, мать не имела ни характера, ни взглядов, ни убеждений – пустое место, нуль, а не мать, пикнуть против отца не смела, – по обыкновению жестко, беспощадно оценила Тамар свою мать. Но тут же отмякла душой – жалко стало мать. В чем ее-то вина? Она такая же жертва. Все это отец, отец, будь он!.. – нехорошо, враждебно она подумала о покойном отце. Загубил их жизнь, а сам взял да умер от инфаркта. Как же так?!
    Навстречу ей шла школьная подружка Эмуш. Поздоровались, остановились поболтать. Но что это была за беседа? Тамар все время молчала. Говорила только Эмуш. Она год назад удачно вышла замуж (до этого училась в пединституте), недавно родила, находилась в декретном отпуске, и, конечно, все ее разговоры были о ребенке. Эмуш радовалась, прямо вся сияла, рассказывая о своей жизни. Тамар насильственно, вымученно улыбалась, слушая ее. Раньше они были очень близкими подругами, и ей бы, Тамар, сейчас соединиться с радостью Эмуш, разделить ее простодушный восторг, но она не могла – между ними уже стояло что-то, и это «что-то» Тамар не в силах была преодолеть, и ей было стыдно за себя; она чувствовала, как мокнет под платьем спина, и злилась, как это ни странно, не только на себя, но и на Эмуш, будто та в чем-то была виновата.
    Наконец Эмуш, улыбчивая, счастливая, пообещав урвать время и заскочить к ней в библиотеку, распрощалась и понеслась дальше.
    А Тамар зашагала к дому, и ее большие, чуть раскосые, светлокарие, крапчатые глаза непрошеной слезой подернулись. Вот так вот всегда, всегда разговоры женщин, ее сверстниц, о семье, о доме, о детях отзывались в ее душе острой болью. Порой даже чудилось, что женщины за что-то умышленно мстят ей, рассказывая о своем благополучии. Неприятнее же всего было, когда при ней заводили разговор о том, кого сосватали или выдали замуж. В таких случаях она вовсе себе места не находила от неловкости, стыда и злости – все казалось, что смеются, издеваются над ней.
    И вся беда была в том, что с прошлой осени никто не сватал ее. То ли сельские парни, потеряв всякие надежды, махнули на нее рукой, то ли злые сплетни сделали свое дело, но уже никто по этому поводу не наведывался к ним. Это было неожиданно и для Тамар, и для ее матери, привыкших к тому; что от женихов отбоя нет. Теперь они, сбитые с толку и, не зная, что делать, как поправить положение, часто схватывались меж собой, поругивались по пустякам. Тамар обвиняла мать в том, что это из-за них, из-за нее и отца, у нее не сложилась жизнь, мать упрекала дочь, что та больно уж долго выбирала-перебирала, а женихи ведь были – и какие! – надо было вовремя выходить замуж, не капризничать. От этих пререканий, конечно, ничего не менялось, однако они не могли смириться с тем, что про них забыли. Мать два или три раза уже придумывала для соседей, будто приходили свататься, но они отказали; даже называла, кто именно приходил, врала безбожно. Тамар было стыдно за мать, но уличать ее не решалась – как это ни странно, теперь и ложь была ей приятна.
    Тамар неслышно ступила во двор, но мать тут же почуяла – пришла дочка, – вышла из дома, приставив ладонь ко лбу и болезненно щурясь. Мать была еще крепкая женщина, моложавая, с годами не утратившая привлекательности, но какая-то неживая, сонная, да и смерть отца сильно огорошила ее, до сих пор в себя не придет.
     – Что, все болит голова? – спросила Тамар. 
     Мать молча кивнула, потом, обеими руками взявшись за голову, сокрушаясь, покачала ею.
    – Ох, это мучение, а не жизнь, – пожаловалась. – Что делать – ума не приложу. И таблетки не помогают.
    – К врачу надо сходить, – не в первый раз посоветовала Тамар. – Может, лечение какое назначат.
     Мать, горестно вздохнув, отмахнулась:
    – Вся жизнь наперекосяк пошла. Что теперь мне врачи?
И они направились к столу под ветвистой яблоней. На столе, накрытом белой в красные цветочки скатертью, шумел самовар, стояли два грушевидных чайных стакана на блюдцах, две тарелки и одна кастрюля, укутанная в большое мохнатое полотенце, и лежали две ложки.
    – Молочную кашу сварила – будешь? – сказала мать.
Тамар удивленно глянула на нее: откуда, мол, у нас молоко?
    – У этих выпросила, – объяснила мать, движением руки показывая в сторону соседей. – Не давали, прямо как над золотом тряслись, еле выклянчила – так вдруг молочного захотелось. Предложила деньги, не взяли... 
Тамар крепко, со сладким хрустом в костях, потянулась – она слушала мать без интереса, с неприятным чувством. Коренные сельские жители, они всегда вели почти городской образ жизни: ни скотины не держали, ни огород не сажали. И сад у них был небольшой: пяток яблоневых деревьев, пяток алычовых, три сливы и две груши, одна наполовину сухая, с голыми черными ветками. Зато по всему двору росло много кустов роз, мать очень любила эти цветы и каждое утро первым делом, включив электрический насос и взяв в руки резиновый шланг, поливала. И долго по весне и лету не переводились у них во дворе хорошие, крупные розы, которые никогда не срезали, лепестки так и увядали на кустах, осыпались.
    Да, немногие в селе так жили. И во всем был виноват отец!.. Мать только и знала, что обслуживала его друзей, которые приезжали на нескольких машинах, ели, пили, шумели, засиживаясь допоздна, и уезжали, оставив горы грязной посуды. Едва мать успевала прибраться, как новая орава мужчин вваливалась в дом. И так изо дня в день, и так без конца – одни уедут, другие приедут. Где тут о скотине, об огороде думать? Без того забот хватало. Мать даже нигде не работала, вся ее жизнь так и прошла у плиты. Отец же не пустил ее, Тамар, в город учиться. «Твой диплом – это мои деньги, – говорил он дочке. – Ведь для чего учат девушек? Чтоб удачно выдать замуж. А тебя у меня выхватят и без диплома, такая ты у меня красавица. Да, выхватят и даже наглядеться на тебя не дадут...» Сперва он и работать не разрешал ей, не видя в этом необходимости, но Тамар было скучно сидеть дома, и она настояла на своем.
    – День приходит и уходит, и никто не заглядывает к нам, – вдруг посетовала мать, сидя за столом напротив дочери. – Разве это жизнь? Будто сироты, все одни да одни.
    – А кто будет ходить? – усмехнулась Тамар. – В лучшие времена никого не признавали, а теперь захотелось. Дураков нет, все помнят люди.
    – Что помнят? Что помнят? – возмутилась мать. – Что ты мелешь? Кому мы в этом селе плохое сделали, кому навредили?..
    – Но и хорошего не делали, – сказала Тамар, с трудом владея собой, такое внезапное раздражение пробудилось в ней. – У нас что, родственников, соседей не было? Так отчего же в этом доме всегда чужие люди толклись, а? 
     Мать укоризненно покачала головой, глядя на дочь. А Тамар окинула взглядом просторный двор, обнесенный высокой каменной стеной, и зло проговорила:
    – От кого же вы отгородились этими стенами? Не от людей разве? Не хотели, чтобы кто-нибудь заглядывал сюда. А что вы тут делали? Жрали, жрали, жрали, да все с чужими людьми!.. Теперь люди понадобились ей, теперь ей скучно стало...
Тамар умолкла, снова огляделась по сторонам и увидела, что мать развесила во дворе зимнюю одежду – пусть проветрится, истребится дух зимней... жизни. Тамар вдруг неожиданно для себя подумала: да, одежду можно проветрить, а вот душу свою, память, не вывесишь и не проветришь. Она подумала так и как-то испугалась – непривычная, не ее была мысль... 
    А мать уже плакала, сперва тихо всхлипывая, затем по-бабьи в голос:
    – Ох... ой... вай... Ты меня в гроб загонишь, вай, отца уже загнала и меня со света сживешь... Кому ты тогда нужна будешь?
Тамар – шварк ложку на стол – и, не по-девичьи туго сжав кулаки, приказала матери:
    – Сейчас же прекрати! Это еще неизвестно: я отца в гроб загнала или он мне жизнь загубил!..
    И не выдержала, тоже прослезилась, обхватив лицо ладонями. Так, сидя друг против друга, они долго плакали. Потом вдруг услышали, как к воротам подъехала машина, и поспешно начали утирать слезы, приводить себя в порядок. За воротами уже сигналили – кто бы это мог быть?..

Сайт сделан в мастерской Ivan-E