Подарок

Георгий встал, потянулся долговязым, нескладным телом и сладко зевнул. И Луиза, взбивая подушки, складывая простыни, подумала, что она счастливая, что ей очень повезло с мужем. Не раз она пыталась разгадать, объяснить себе, чем же он так ей нравится, – и не могла. То, что муж хорош, – было настолько для нее бесспорно, что объяснить не удавалось. Георгий мог подолгу сидеть на одном месте, с улыбкой смотреть на жену, крупную, полную и ладную, стройную в своей полноте, в цветастом просторном халате, смотреть и улыбаться, как будто ему не верилось, что такая роскошная женщина – его жена. Луиза часто вспоминала случай на пляже, когда к ней подошла пожилая женщина и с приветливой, доброй улыбкой сказала: «У вас, милая, хорошая, счастливая семья. Так что будьте внимательны, берегите свое счастье». Луизе, помнится, понравились эти слова, до того понравились, что стыдливо-радостное смущение охватило ее душу, и чуть было до слез не растрогалась она...

Ну, Георгий, господи! – нетерпеливо, как бы даже сердито воскликнула Луиза. – Как ты слушаешь?.. Ну, такая светленькая, с моего участка... Да, хочет с нами поехать.

Хорошо, пусть едет, – согласился муж, потом прошел в другую комнату и стал будить детей. – Руслан, Милка, вставайте.

Георгий был немногословен, все больше молчал, добродушно улыбаясь, но если с чем не соглашался, то не соглашался открыто и твердо, и это – вот странное дело – сближало Луизу с мужем, то есть она любила в нем эту – как бы сказать – незлую, сдержанную твердость; бывало, в чем-то муж не уступал ей, и она обижалась, переживала, но в то же время знала, подспудно чувствовала, что, будь он помягче, сговорчивее, податливее, она не так любила бы его. Правда, иногда Георгий становился весел, громко смеялся и шалил, как мальчишка, и это детски-шаловливое настроение шло ему и тоже нравилось Луизе.

Убрав постель, Луиза вышла во двор и, осмотревшись вокруг, с удовольствием отметила, что всюду чистота и порядок. На столе под инжировым деревом шумел самовар, зеркально сверкая боками. Солнце стояло еще низко, но уже ощутимо припекало. Жара набирала силу. Нужно попроворнее собрать завтрак, накормить детей и мужа и пойти к отцу в больницу. Он давно ждет, бедненький, все глаза высмотрел, наверно, дочку дожидаясь. Надо поспешить.

Георгий уже возился в сарае, что-то насвистывая, тюкал молотком – верно, мастерил наружную телеантенну, которую задумал установить на крыше. Георгий вообще часто пропадал в сарае. Он работал на железной дороге, сутки работал, двое бывал дома, и когда бывал дома, без дела не сидел, все что-то строгал, пилил, мерил, шлифовал, склеивал, красил, покрывал лаком. Вот дом из трех комнат, отдельная пристройка – кухня, рядом с кухней – баня, рядом с баней – уборная, а в доме шкафы, книжные полки, столы, стулья, кресла, сервант – все это сделано его руками.

Руслан и Милка, заспанные, вялые, выбрели во двор, начали умываться. Луиза знала, дети смоют с лиц остатки сна и сразу же развеселятся, резвиться начнут, подгонять ее с завтраком. Она немножко умилилась, думая о детях, нежно порадовалась. Что ж, кое-что она успела в жизни. Окончила техникум, вышла замуж, вот дети подрастают, хорошие дети – грех жаловаться (тьфу, тьфу, тьфу – как бы не сглазить), на работе тоже все слава богу, уважают ее – уже мастером назначили. Остается жить и радоваться мелочам, потому что из них, мелочей, все и складывается, вся жизнь, судьба. Конечно, так ясно и четко думать она не умела, но чувствовала, каким-то чутьем догадывалась, что в жизни не бывает мелочей, что все, что ни происходит с человеком, очень важно, значительно. Обычно Луиза даже о том, как плов готовила, рассказывала с таким удовольствием, будто это было редким, удивительным событием в ее жизни.

Милка умылась, с полотенцем в руках подбежала к маме и, поигрывая плечами и бровями, – в шесть лет кокетка кокеткой, – сказала:

Ну а скоро мы соберемся к бабуле, а?

Вот те раз! Ты же только вчера спрашивала об этом.

Давай мы с Русланом одни поедем, мамка, а вы с папой потом приедете. А, мамка?..

Поедем все вместе, через две недели.

У бабули уже груша поспела, мамочка!..

Сказано, нет – значит, нет.

Видала! Говорил тебе, что глупости болтаешь? – с высоты своих девяти лет рассудил Руслан. Потом спросил у матери: – Мам, я пойду с тобой к дедушке?

Пойдешь, если после завтрака мигом соберешься.

Я шустро, мам.

Я тоже пойду, мамка, красивая ты моя, я тоже!.. – вертлявая, хитроглазая, подластилась было Милка, но Луиза, придав голосу строгость, урезонила ее:

Сегодня, кстати, твоя очередь полы мыть. Забыла? Ты займешься полами, а папа сходит на кладбище.

Тогда с папкой на крышу полезу. Вот посмотришь...

Полезай, если не боишься лужу под собой наделать, – рассмеялась Луиза громко, с удовольствием.

А Георгий, выйдя из сарая, пообещал:

Вечером все вместе поедем в город, кино посмотрим.

И дети с криком:

Ур-ра! Папка молодец! – кинулись к нему, повисли на шее.

Каждую субботу Луиза навещала отца в больнице, а Георгий в это время ходил на могилу матери. Сама Луиза на кладбище наведывалась редко. За семь лет жизни вместе она не видела от свекрови ничего хорошего, и теперь душа ее была спокойна: ни злой памяти, ни особой печали не таила в себе. Свекровь, за какие-то спекулянтские дела отсидевшая солидный срок, с самого начала невзлюбила невестку, невзлюбила зло, обходилась с ней грубо, и другая на месте Луизы, давая отпор старухе, выказала бы всю свою молодую прыть, но она, как могла, подлаживалась, все переносила с редкой, нечастой в наше время выдержкой – потому что свекровь была матерью любимого мужа, а мать у человека бывает одна-разъединая. Старая была недоверчива, нелюдима, дика и – самое главное – скупа до смешного. Чай, сахар и прочую снедь свекровь запирала в громоздкий сундук, а отдельный электрический счетчик был предметом чуть ли не каждодневных ее сомнений, переживаний, кривотолков, хотя каждое утро перед уходом из дома аккуратно заклеивала кружочками бумаги розетки в своей комнате... И непонятно, каким чудом Луизе удалось, претерпев все эти жестокие нелепицы, не озлобиться, не растерять самое себя. Более того, никто со стороны не догадывался, каково ей приходится со старой, домашние разговоры оставались дома, и если, случалось, заходил разговор о свекрови с кем-либо из соседей или родственников, Луиза обычно отделывалась шутками. Малость самолюбивая, чуткая ко всякому мнению окружающих о себе, она даже перестирывала постельное белье свекрови: бывало, старая кое-как простирнет, вывесит во дворе на стыд и срам, на суд-пересуд людской свои грязные, мутно-серые простыни, а невестка следом же соберет все это тряпье и выстирает вновь, выбелит как следует...

В легком белом сарафане, с белым же платком на плечах, с плетеной корзиной в одной и с дамской сумочкой в другой руке, Луиза вышла за ворота, постояла, чему-то радуясь и поджидая Руслана. Черные ее глаза, большие и чистые, без грустинки, с тихой улыбчивой задумчивостью глядели вперед – и казалось, она что-то приятное вспоминала, но что именно – ей самой навряд ли было понятно. Она часто ловила себя на таком вот беспричинно-радостном раздумье, смысл которого не могла постигнуть; да она, впрочем, и не копалась – хорошо было на душе, и все: что еще человеку нужно?..

Выскочил Руслан в белых шортиках и голубенькой футболке. Став рядом с матерью, он вытянулся на носочки, вскинул над головой ладонь козырьком и горделиво отметил:

Мам, я уже тебе по плечо – правда?

Да, сынок, правда, – все еще улыбаясь, согласилась Луиза. – За год ты, конечно, здорово вымахал. Приедем к бабушке, там тебя никто не узнает.

А я с собой клетку повезу, птичек буду ловить у бабули, да, мама? Можно, мам?..

Можно, можно. Пошли, сынок, а то деда заждался нас.

И они тронулись, зашагали по узкой улице мимо высоких каменных стен справа и слева, гладкие серые бока которых время от времени сменялись раскрашенными в яркие цвета железными воротами. За воротами стояли дома, добротные, высокие, с застекленными верандами.

Солнце поднялось довольно высоко и уже нещадно палило – обычное летнее утро на Апшероне. В эту пору всегда здесь жарко, душно, и если дует ветер, свежести он почти не приносит, неоткуда: кругом знойная пыльная равнина и соленое море, сплошь истыканные нефтяными вышками. А наверху, над головой, водянисто тек, зримо струился раскаленный воздух, маревом размывало там голубизну неба.

Сперва нужно было заскочить на рынок, купить для отца фрукты, потом сигарет взять на неделю, пачек двадцать, не меньше, – как-то взяла всего десять пачек, и отцу до следующего ее прихода не хватило, окурки стал подбирать.

Скоро они вышли на главную улицу поселка, по одну и другую сторону которой сплошной цепью тянулись магазины, ларьки, палатки с прохладительными напитками, будки сапожников, – на улицу с ее вечно спешащими толпами, неуемным сверканием машин, шумом, грохотом, вонью выхлопных газов. Хоть и на самой окраине города расположен этот поселок, но бывает шумен и многолюден так же, как и центр столицы. Мимо шныряли люди в кепках-аэродромах и косынках, в шляпах и с красивыми прическами, несли авоськи, корзины с разной снедью, фруктами, зеленью; робко, часто останавливаясь, остерегаясь ошалело спешащих прохожих, куда-то добирались древние старухи в черном долгополом одеянии, под ногами чинно, не обращая никакого внимания на окружающую кутерьму, прогуливались тучные голуби. Было время, Луиза, уроженка тихого села, всего этого боялась. По улицам ходила, прямо держа спину, нервно напряженная, отчего потели ладони. Но с годами у нее выработалась привычка растворяться в людском потоке, и походка ее сделалась легкой и плавной, хоть и шагала по-прежнему быстро, стремительно. Теперь чем больше народу на улицах, тем свободнее, спокойнее, увереннее себя чувствовала и, заглядывая в лица идущих навстречу людей, любила гадать, добрый, злой ли тот или иной человек, куда он идет, если домой, то какая у него семья, есть ли дети, и о чем они дома говорят, ссорятся или дружно живут, где собираются провести отпуск... В своей жизни ей нравился каждый пустяк, завтрак или ужин за красиво убранным столом в тени инжирового дерева, поездка в город за покупками, разговоры и приготовления к будущему отпуску – все это нравилось ей, доставляло удовольствие, и она пристрастилась воображать, додумывать, как все это складывается у других людей...

Руслан, шагая рядом с матерью, вертел головой по сторонам, все его радовало: и витрины магазинов, и автомобили, пижонисто разукрашенные владельцами. Вокруг столько красивого, яркого, что глаза разбегаются и пунцово горят щеки. И он иногда вскрикивал восхищенно:

Гляди, какая машина, мам! Ух ты, как на повороте визжит!

И мать, улыбаясь какой-то своей мысли, спокойно взглядывала в ту сторону, куда взмахом руки показывал сын, и шла себе дальше. И Руслан, на миг посерьезнев, говорил:

Вот вырасту, выучусь на шофера и буду ездить на красных «Жигулях». Нет, не на красных, а на зеленых, перламутровых. А мам?.. Да, мам?

Конечно, сынок, конечно.

Они добрались до крытого рынка, из которого, как из улья, доносился глухой непрерывный гул. И гул этот всякий раз напоминал Луизе одну картину детства.

Ей три года, она одна во дворе. Напевая что-то, играет в классики в тени грушевого дерева. Вдруг какой-то странный, тягучий гуд доносится с неба, заставляет ее остановиться, перестать прыгать да скакать. Она выбегает из-под дерева, взглядывает вверх. Прямо над ней, на фоне голубого неба (небо детства всегда голубое!) летят пчелы. Их видимо-невидимо, и летят они плотной, темной, похожей на стрелу длинной полосой. Испуганная и очарованная одновременно, она замирает на месте и не знает, что делать: то ли забежать в дом, спрятаться под кровать, то ли наблюдать за пчелами дальше. Тем временем нарождается другой шум, он надвигается понизу, через соседские дворы. Ватага мужчин, женщин и детей, задрав головы и стуча ложками, вилками, ножами или чем-то еще, подвернувшимся под руки, по ведрам, мискам, тазикам, сковородкам, и стремительно перемахивая плетни, заборы, гонится за пчелиным роем, гонится и стучит, колотит, гремит, отчего в воздухе стоит оглушительный металлический звон!.. Звон этот должен был остановить, посадить на какую-нибудь ветку удиравший из улья рой во главе с маткой, как узнала Луиза позже. Она хорошо помнила и любила эту вроде ничем не примечательную картину укрощения пчелиного роя.

Отец уже расхаживал перед беседкой, томился в ожидании. Он помнил, что дочь ходит к нему по субботам, и обычно ждал ее с самого утра. Он не заметил Луизу с Русланом до тех пор, пока они не подошли к нему вплотную и не поздоровались:

Здравствуй, папа.

Здравствуй, деда.

А-а, пришла? – вздрогнув, сказал он и мельком, без интереса глянул на них.

Опустив корзину на землю, Луиза хотела было обнять и поцеловать отца, но он, как всегда, не дался, резко отстранившись, коротко обронил:

Давай, что принесла.

И, подхватив сумку, проворно зашел под навес беседки, сел на скамью и, зажав корзину между ног, стал вынимать и складывать на столе всякие кульки, пакеты, кастрюльку с горячим обедом достал, две румяно пропеченные лепешки – все, кроме сигарет.

Как у тебя прошла неделя, папа?

Он не ответил. Казалось, он не слышал и, пожалуй, даже не видел ее, хотя и смотрел в упор. В его взгляде не было ни радости, ни любопытства, ни горечи, ни какого-нибудь желания, не было и тьмы безумия в этих глазах – в них как бы навсегда застыло напряженное усилие вспомнить что-то.

Папа, я спрашиваю, как у тебя прошла неделя?

Он даже головы не поднял, снял с кастрюльки крышку, взял ложку и торопливо начал есть. Теперь уже нельзя было задавать никаких вопросов – отец не любил, когда его во время еды тревожили, приходил в раздражение от малейшего пустяка и запросто мог встать и, не простившись, уйти в палату. Луиза все как следует разложила перед отцом – фрукты убрала подальше, овощи и хлеб пододвинула поближе, потом, как всегда, села напротив и, подперев ладонями щеки, с грустью стала смотреть, как отец ест. Он был худ, почти тощ, плечи острые под больничной пижамой, с острым же подбородком бледное лицо, руки тоже худы, а длинные пальцы с желтыми, прокуренными ногтями мелко трясутся, дрожат. Луизе хотелось, чтобы отец хоть раз вскинул глаза, посмотрел на нее, улыбнулся и спросил о чем-нибудь, поговорил с ней. Но этого не было и не будет, отец далек от нее, от ее мыслей и желаний, от ее печали, как, впрочем, и от всего в этой жизни.

Отец вдруг отложил ложку, резко привстал, взял кулек с черешней, набрал целую горсть ягод и отправил в рот.

Папа, ты сперва поешь хорошенько, – мягко заметила Луиза. – Фрукты после.

А! – отмахнулся он, выплевывая в ладонь косточки, и взгляд его светло-карих глаз при этом, как всегда, блуждал в какой-то глубине, точно отец все никак не мог вспомнить что-то очень важное.

Аппетит ведь перебьешь.

А! – уже раздраженно повторил он.

И Луиза больше ни слова не вымолвила. Она посмотрела на Руслана. Ребенок сидел рядом с ней и, подавшись вперед, наблюдал за низкорослым больным, который наперевес, словно винтовку, держа какую-то палку, вышагивал взад-вперед у входа в корпус, – вышагивал, маршировал, глядя прямо перед собой, ни на кого не обращая внимания.

Не смотри туда, Русланчик, – сказала Луиза.

И ребенок, отчаянно покраснев, отвернулся.

Отец, доедая обед, снова заработал ложкой, низко склонив голову над кастрюлькой и шумно чавкая.

А вокруг беседки уже крутились больные в таких же, как и отец, пижамах, они подходили близко, заглядывали внутрь, и, не видя на столе сигарет, интересовались:

Эй, Таджари, тебе что, курева не принесли?

Нет. Нет! – поспешно и испуганно отвечал отец. – Вот еды много, иди поешь.

Но поесть никто не хотел.

Луиза знала, что отец жаден до сигарет, и обыкновенно при нем никого не угощала. А после его ухода доставала припрятанные несколько пачек, распечатывала и раздавала по две-три сигареты. Жалко ей было этих людей так же, как и отца, и что она для них могла сделать еще?..

Руслан молча, задумчиво смотрел перед собой. Казалось, ребенок понимал и пытался осмыслить болезнь деда. Раньше Луиза не брала детей в больницу, боялась поранить их неокрепшие души, но потом как-то подумала, что и так дети растут без особых забот, беспечно и что будет лучше, если с самого детства узнают все о своих близких, о своем роде – от этого, от знания всей правды о своих предках, никто еще не помер, зато дети сызмала проникнутся чувством, что в этой жизни не только радости, а и печали, неизбывной скорби есть место...

Отец отодвинул от себя кастрюльку, взял большую, янтарно поспевшую, как бы насквозь светящуюся грушу и вонзил в нее зубы: две струйки сока поползли по его подбородку. И, видя это, Луиза вспомнила свое село, родной двор, над которым горделивым великаном возвышается грушевое дерево, вспомнила и невольно улыбнулась, и подумала, что любит это дерево, каждое лето обламывающееся под тяжестью плодов, любит и свою память, сложившуюся в тени этого дерева, и свою мать, вечно хлопотавшую, творившую будущее своих детей под этим деревом, любит и бабушку, и своих братьев и сестер, и племянников, любит дни, которые со своей семьей проводила под этим деревом, и те, которые еще проведет.

Папа, ты помнишь наше грушевое дерево? – спросила она.

Отец не удостоил ее взглядом, молча доел грушу, сыто и рассеянно похлопал ладонью по животу, икнул, вздрогнув всем телом, потом нагнулся, прямо в корзине распечатал пачку сигарет, достал одну, и, воровато покосившись направо-налево, зажег спичку, прикурил.

Луиза грустно и сочувственно покачала головой.

Папа, скоро в отпуск домой поеду, – сказала она, сказала только о себе, в единственном числе, потому что он не знал и не хотел знать, что дочь замужем, растит двоих детей; он вообще ни о ком из родственников никогда ничего не желал слышать. – Что передать нашим? Что сказать маме, бабушке, а папа?

Он опять не ответил, лишь что-то невнятное хмыкнул.

Папа...

Что от меня хочешь, э-э? – разозлился отец, порывисто поднялся и вышел вон из беседки. – Что от меня хотят, э-э-э! – не оборачиваясь, досадливо кинул он куда-то вверх, в пространство, и поспешно, большими шагами удалился, скрылся в корпусе.

Догонять его не имело смысла – Луиза это знала и поэтому даже с места не двинулась. Сердце, однако, сдавило. Нет, все-таки тяжело... невозможно, ну никак нельзя к этому привыкнуть, ходи сюда хоть каждый день. Луиза быстро встала, начала убирать со стола, чтобы как-то отвлечься, успокоиться. Ты это что ж, укорила она себя, что разволновалась-то так?.. Не впервой ведь...

Я врачом стану, мам, – тихо сказал Руслан.

Луиза едва взглянула на ребенка, не до него было.

Я обязательно врачом стану! – чуть громче и как бы даже с вызовом повторил Руслан.

И до Луизы дошло, она поняла сына, поняла и отвернулась от него, чтобы скрыть выступившие на глаза слезы.

Теперь, Русланчик, нам нужно зайти в один магазин, – сказала Луиза, когда больница осталась далеко позади.

Сын промолчал, пребывая в какой-то не по-детски печальной задумчивости. И ей стало стыдно, что так скоро она забылась и уже хлопочет о другом, мелочном. Всегда было так: стоило отойти от больницы, ей становилось легче. Иногда казалось: не ходи она к отцу каждую субботу, дольше держалась бы в ней печаль. «Что ж теперь делать, если я такая ветреная? – подумала она. – Нарочно, что ли, мучиться?» Бывало, люди удивлялись легкости, с какой Луиза воспринимала самые печальные вещи, и в такие минуты ей становилось неловко, стыдно. Но проходило очень немного времени, и она забывала свой стыд и неловкость и опять смотрела на мир чистыми, беспечно-счастливыми глазами. Что она могла поделать с собой, если так устроена?..

Тем более, ко всему привыкает человек. Отцу ничем уже не поможешь, а им нужно жить дальше. Им нужно жить, растить детей и постараться быть счастливыми. Когда ты счастлив, и другим с тобой хорошо. А отец?.. Отец обречен всю жизнь пребывать в своей болезни. Не болезнь в нем, а он – в болезни. Куда только не возили, каким только врачам не показывали – все бесполезно. И домой забирали не раз и не два, но больше месяца никогда не удавалось держать его дома – среди близких людей болезнь отца резко обострялась: буйным он становился, страшным. Да и в больнице он ни с кем не желал видеться, никого, кроме Луизы, не признавал...

Они молча брели к торговым рядам. Вдали, высоко над одно-, двухэтажными домами золоченый полумесяц мусульманской мечети поблескивал, горел в жарких лучах солнца. Летний день до ярости накалился, и стены домов казались такими белыми, что больно слепили глаза. Пахло пылью, разогретым асфальтом и близким морем, сонное, ровное дыхание которого скорее угадывалось, чем слышалось. Людей на улицах стало меньше, машин тоже, и тихо было так, словно лень сморила все живое вокруг.

Мало-помалу Луиза стала думать о завтрашнем дне. Завтра исполнялось десять лет, как они с Георгием встретились, познакомились. А увиделись они впервые необычно. Луиза тогда едва закончила десятилетку, готовилась поступать в техникум и часто сидела за столом под грушевым деревом, листала учебники. А пора стояла дивная, лета середина, ветки груши провисали, прямо обламывались под тяжестью поспевших плодов… Время от времени Луиза отрывалась от учебников, поглядывала на огрузлые ветки, и рот ее наполнялся сладкой слюной. К стволу грушевого дерева была приставлена длинная лестница, и Луиза, бывало, не утерпев, поднималась до нижней ветки, садилась, свесив ноги, на эту ветку, срывала и ела грушу. И всегда ей казалось, что самые вкусные, сахаристо-сочные плоды висят выше. Однажды она осмелилась, решила взобраться на верхушку дерева. И начала карабкаться от ветки к ветке. Ей было страшно, вниз старалась не смотреть. Когда она наконец поднялась довольно высоко и, одной рукой крепко обняв ветку, другой потянулась к приглянувшейся груше, вдруг увидела... его. Парень незнакомый, не из села, верно, приезжий, городской парень, сидел на вершине соседского орехового дерева и во все глаза разглядывал ее. В первую секунду она от неожиданности ойкнула и чуть было не сорвалась, не полетела вниз, потом, еще крепче уцепившись за ветку, стыдливо одернула платье и невольно рассмеялась. Парень тоже улыбнулся и приветственно махнул рукой, и Луиза растерялась – то ли от смущения, то ли от другого какого чувства, но она смешалась и отвернулась и больше не глянула в его сторону. Хотя он, чувствовала она, неотрывно смотрел на нее, и почему-то была уверена, что он все время улыбается... А вечером того дня у родника они познакомились...

Интересно, помнит ли он сам об этом? – думала теперь Луиза. Вернее, запомнил ли, в какой день, какого именно числа произошло это? Или, может, по всегдашней своей забывчивости запамятовал? Впрочем, даже лучше, если он забыл. Сейчас она подберет ему подарок – и как удивит, как обрадует его!..

Луиза шла, улыбаясь немудреным своим мыслям, и ей казалось, что так хорошо у нее на душе никогда раньше еще не было. И сама же дивилась тому, как, в сущности, немного нужно человеку для счастья.

Руслан все еще шагал с понурым лицом. Луиза остановилась и, достав из сумочки платок и утерев разомлевшее лицо, спросила:

Ты что сегодня такой квелый, Русланчик?

Ребенок по-взрослому грустно пожал плечами.

Не печалься, сынок. Что мы в силах сделать?.. Такая уж болезнь...

Руслан понятливо закивал головой, и они зашагали дальше.

И, проходя мимо какого-то строящегося дома, Луиза вспомнила, что ее брат Абрик тоже строит дом и что – как она слышала – у него большие трудности с этой затеей. И, вспомнив это, она подумала и решила, что необходимо поговорить с мужем и немножко помочь брату с деньгами. И, думая о деньгах, она вспомнила покойную свекровь, которая, как говорили хорошо знавшие ее люди, имела их, денег, предостаточно, но после смерти старой, сколь ни рылись в ее хламе, тряпье, ни единой копейки не нашли. Интересно, кого из дружков-спекулянтов осчастливила старуха?..

Они дошли до торговых рядов. Пропустили хозяйственный магазин, продовольственный и зашли в подарочный. Народу почти не было – так, один-два человека неспешно расхаживали по залу. Продавцы, сплошь мужчины, без дела сидели за прилавками, пили чай и тихо, лениво переговаривались между собой.

Луиза пока не знала, что именно она купит, с озабоченным лицом переходила от прилавка к прилавку, приглядывалась, приценивалась. Всякого яркого, броского товару было много, но что-то ни на чем взгляд не останавливался.

Затрудняетесь с выбором, сестрица? – внимательно посмотрев на нее, спросил молодой продавец с полным ртом золотых зубов и услужливо встал. – У нас можно купить подарок к любому случаю.

Луиза, отчего-то смущаясь, краснея, сказала:

Знаете... мне бы мужу подобрать что-нибудь такое...

У вашего мужа день рождения, сестрица?

Она отрицательно тряхнула каштаново отливающими короткими волосами.

Защитил диссертацию? Пошел на повышение по службе?..

Нет. Такая... чисто семейная дата.

Отлично! Могу предложить на выбор газовые зажигалки – фирменные и отечественные, серебряные портсигары, запонки, галстуки, электробритвы разных марок...

А надежные эти бритвы? – спросила она.

Продавец нырнул под прилавок и достал черный кожаный футляр.

Вот, пожалуйста, отличная техника. Забот не будет знать ваш муж. У меня у самого такая же.

А в какую они цену?

Двадцать восемь рублей, сестрица.

Луиза посмотрела на Руслана.

Ну как, сынок, возьмем?

Папа же такой не бреется.

Ну и что? Не бреется, так будет, – сказала Луиза и пошла платить.

И продавец, подавшись вперед, выгнув шею, проводил ее взглядом...

Потом они вышли из магазина, еще немного походили, купили свежих сосисок, набрали горячих лепешек и направились к себе домой.

Душа Луизы совсем очистилась от печали, навеянной посещением отца. Она ликовала, думая о том, как обрадуется муж. Она зримо представляла, какая застенчиво-радостная улыбка вспыхнет на лице Георгия. А как светел, чист будет взгляд его табачного цвета глаз! Муж вообще очень трогательно принимал подарки: краснел, терялся и бывал безмерно счастлив – и в эти минуты он как-то удивительно дорог и близок становился Луизе, – и она любила ко всем праздникам, памятным датам делать ему подарки. Да, но до завтрашнего дня он ни о чем не должен догадаться.

Русланчик, ты пока не говори папе о бритве. Ладно?

Он вяло качнул головой, оглядываясь по сторонам. И сперва Луизе стало обидно, что сын даже не поинтересовался, мол, по какому случаю купила бритву. Но потом увидела, что ребенок просто устал и еле поспевает за ней. Ходила она, несмотря на полноту, расторопно, к тому же всякий раз, приближаясь к дому, сама того не замечая, ускоряла шаги, шла все быстрей и быстрей... Но ничего, сейчас они придут домой, примут прохладный душ и, свежие, чистые, сядут за стол под инжировым деревом, станут пить чай, и усталость как рукой снимет. Она так подумала и вдруг почувствовала, что во рту пересохло, прямо всем ртом – нёбом, горлом, языком, губами – ощутила вкус крепкого горячего чая и прибавила шаг, совсем заспешила.

Вскоре они вышли на свою улицу. И издали увидели свой дом, одноэтажный, небольшой, с застекленной верандой, плоской крышей, он, казалось, выделялся в ряду других домов – правда, непонятно было, чем.

Милка с Георгием стояли на солнцепеке возле ворот. Милка обняла отца за талию, он положил руку ей на плечо – так, в обнимку, стояли отец и дочь, своих поджидали.

Вдруг Милка сорвалась, побежала навстречу. Георгий тоже дернулся было, подался вперед, но, как бы вовремя одумавшись, удержался – и лицо его расплылось в улыбке.

Луиза радостно замахала рукой. Она подходила к дому, чувствуя невыразимую нежность в душе.

Сайт сделан в мастерской Ivan-E