Средь бела дня

Нюбар чуть не прирезали в общественной уборной...

Ранней весной, когда торопливой капелью истекли сверкающие на солнце сосульки, а по склонам оврагов кучными соцветиями забелели подснежники, Нюбар получила письмо от Лусик – младшей дочери, бывшей замужем в Грузии. Дочь писала, что ее жизнь стала невыносимой, что муж вот уже три месяца, как неожиданно, никого не предупредив, исчез из дома, уехал куда-то и теперь из разных городов шлет телеграммы, требует у своей матери деньги на дорогу, та их высылает, но он никак не доедет... Кончалось же письмо совсем тревожно: «Мама, немедленно приезжай и забери меня домой. Я уже не могу и не хочу с этими людьми жить». Слова эти озадачили, сильно напугали Нюбар, и, недолго думая, она собралась, поехала. А побыв там два дня и узнав много неприятных, ошеломивших ее вещей, о которых речь пойдет в свое время, она взяла с собой дочку с годовалым ребенком и ранним утром пустилась в обратный путь. В полдень они уже были в Агдаше. Тут им следовало сесть на другой автобус и спокойно проехать оставшиеся до села пятьдесят километров. Сделай они так сразу, может, ничего и не случилось бы. Но они решили – коль уж время позволяло – малость погулять, ноги поразмять да пройтись по магазинам. И пошли они бродить по привокзальным улицам, тихим, чистым, обсаженным серебристыми тополями, которые дымчато-нежно зеленели полопавшимися почками; в один магазин заглянули, в другой – Нюбар выполнила заказ соседки: купила большую хрустальную вазу; потом они посидели в чайхане, попили крепкого ароматного чаю, отдохнули как следует и, вернувшись на автовокзал, взяли билеты на очередной рейс, вслед за тем дочь с ребенком на руках села на скамейку, сама же Нюбар отправилась в общественную уборную, где и приключилось с ней то ужасное, насмерть перепугавшее ее...

НЮБАР

Я была одна в нужнике, я уже выходила, когда ворвался он и с ножом в руке бросился ко мне:

Доставай кошелек, если хочешь жить!

Я ошарашено замерла на месте – не могла ни слова выговорить, ни вздохнуть.

Кошелек!.. – повторил он зычно и потряс ножом перед моим лицом. Ничего не понимая, я выставила вперед ладони и прижалась спиной к стене, совсем нелепо подумав о том, что стена сырая, холодная и что, если долго простою так, простужусь.

Кошелек! Кошелек!..

Наконец я поняла, что от меня требуется, и вспомнила, что перед тем как идти в нужник, отдала кошелек дочери, и пожалела об этом.

Сынок, – взмолилась я и дрожащей рукой полезла в карман платья и достала завалявшийся там металлический рубль. Но он больно ударил по моей руке, и монета, звякнув, покатилась по бетону. Я зажмурилась, чувствуя, как он сейчас вонзит нож мне в сердце... и вдруг такой крик вырвался из моей груди, какого я никогда не подозревала в себе...

ЛУСИК

Мама пошла в туалет. А я осталась сидеть на скамейке, убаюкивая расхныкавшегося ребенка и думая о своем будущем. Я уходила от мужа, но не представляла, как буду жить дальше. Неприятно, тяжело было на душе.

А вокруг стоял солнечный, по-настоящему теплый весенний день. На привокзальной площади было тихо и немноголюдно – понятно: небольшой, районного масштаба городок, да и пора какая – весна! – не до разъездов людям. Только муж мой где-то пропадает, бестолково разъезжает, и чего ищет-добивается – не поймешь...

Напротив, шагах в десяти от меня, сидели молодые – он и она, влюбленные, счастливые. Оба они были в белом, оба они сияли и светились. Они о чем-то говорили, время от времени ласково и нежно поглядывая в мою сторону. Наверно, они недавно поженились или же все у них шло к этому – и вот их забавляло, радовало и, может, немножко пугало то, как я убаюкиваю ребенка, – скоро у самих будет такой же!.. Мне было грустно смотреть на них, я малость завидовала им. Ведь они, верно, мои ровесники, и у них все еще хорошо. Давно ли я сама была так же счастлива?! И уже ничего нет, все исчезло, улетучилось... Так я размышляла, когда в мягком весеннем воздухе внезапно раздался пронзительный крик женщины. Сперва я не поняла, кто это кричал, но как-то испугалась и, прижав ребенка к груди, вскочила на ноги, потом увидела пулей вылетевшего из туалета парня, в руке которого что-то блеснуло, – и тоже закричала...

Из женской половины уборной выметнулся мужчина, затравленно глянул туда-сюда и со всех ног бросился бежать прочь от вокзала; вслед за ним ринулся парень в белом костюме.

А Нюбар, потрясенная, по-прежнему стояла, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце у нее бешено колотилось, и она никак не могла успокоиться, обрести маломальские силы и, сделав шаг-другой, оказаться на улице; она слышала, как кричала, сплошным ревом вопила дочь, но не в силах была тронуться с места.

А тот убегал все дальше и дальше, а за ним неотступно гнался, несся, сильно размахивая руками, парень в белом костюме, и расстояние между ними быстро сокращалось – и вот парень в белом костюме наконец догнал, настиг...

 

НЮБАР

Из нужника меня вывели дочка с какой-то девушкой в белом платье. Они вели меня под руку – так я обессилела, прямо еле передвигала ноги.

Когда меня посадили на скамью, вокруг нас тотчас собрались люди; все суетились, возбужденно что-то говорили, шумели, но я была как во сне – ничего не понимала. Я сидела, схватившись за голову, и вся тряслась.

Вдруг люди с негодующими возгласами расступились, и я увидела, как два милиционера ведут его с закрученными назад руками. Третий милиционер нес в руке нож. Парень в белом костюме шел чуть позади, он бурно, запаленно дышал, платком вытирая пот с лица, один рукав его пиджака был начисто оторван...

Потом нас посадили в машины и отвезли в милицию...

Все дышало свежестыо – и нежно-голубое небо, и прозрачные перистые облака, и белопенно цветущая груша.

Нюбар с Лусик поливали огород. Огород не огород, а раннюю зелень – лук, редиску, чинкор, киндзу – Нюбар посеять успела. И вот они ведрами таскали воду, поливали. И обе, проходя друг мимо друга – если одна с полными ведрами, то другая, идущая навстречу, с пустыми, – не переговаривались и даже не переглядывались. Лусик плелась от огорода к ручью и от ручья к огороду неторопливо и с серьезным, тусклым лицом. А было время: не ходила она – летала, не чуя под собой землю, легкая, беззаботная, веселая, то и дело вспыхивала беспечным девичьим смехом. А теперь?.. Теперь она упорно не выходила за калитку, ни с кем не хотела видеться, отказывалась от приглашений, целыми днями молча и неслышно, словно во сне, бродила по двору, огороду – не иначе как боялась встречаться с людьми, думая, что люди осудят ее...

Нюбар с жалостью поглядывала на Лусик, желая заговорить с ней, сказать, чтобы так-то уж не убивалась, но – не решалась. Она почти никогда не вмешивалась в личную жизнь детей. Правда, и дети ее мало огорчали – она привыкла ими гордиться. Но на этот раз Нюбар явно растерялась и все эти дни, собственно, не жила, а пережидала время, надеясь, что скоро само собой что-то выяснится, кончится неопределенность. Но в бесполезных раздумьях, в мучительном неведении утекали дни, недели, и ничего не прояснялось. Зять все еще где-то пропадал, не давая о себе знать, а его мать слала телеграмму за телеграммой – хотела отозвать невестку с внучонком обратно. Нюбар не могла велеть дочери вернуться в дом мужа; в то же время нельзя было допустить, чтобы дочь повторила ее судьбу матери-одиночки.

Она мучилась, бессильная что-либо предпринять, и в эти дни очень желала иметь рядом мужа – хоть какого: некрасивого ль, кривого, с бельмом на глазу, пьяницу, больного, но иметь возле себя мужа, мужчину: устала она, устала за долгие годы вдовьего одиночества.

И чего, чего ты разрываешь мое сердце своим молчанием, хотела бы я знать? – все-таки не выдержала, с легкой укоризной сказала она дочери. – Никто тебя не заставлял выходить туда замуж. Сама выскочила – что же теперь от нас хочешь!..

Правда, не очень охотно выдавала Нюбар свою дочь в небольшую деревеньку в Кахетии, в нашу, удинскую, деревеньку, которая образовалась там сравнительно недавно, в двадцатые годы. Причин на это было несколько: во-первых, место далекое и никто толком не знал, что за люди навязываются в родственники; во-вторых, отпускать дочь на сторону – значит, обрекать себя на вечные беспокойства, переживания, мол, как она там? не стряслось ли чего? почему так долго нет писем? В-третьих, она хотела младшенькую пристроить у себя в селе – из трех дочерей хоть одну мечтала удержать под боком. Но Лусик загорелась – выходила замуж. Разумеется, выросшая в с вековыми устоями, она не была способна на самовольство – последнее слово оставалось за матерью. Так вот, Нюбар порасспрашивала людей, побывавших в той деревеньке, навела справки: мать с сыном одни жили в большом новом доме с приусадебным участком, хорошо жили, в достатке – вот все, что узнала Нюбар. Потом она стала присматриваться к парню, который приезжал в каждые выходные и неотступно ходил по пятам девушки; был парень как парень: пригляден собой, вроде уважителен, лишнего слова не скажет – все больше молчком держался. Словом, чужой человек – тайна, сколь ни вглядывайся, немного увидишь. Колеблясь, без особой радости, с неясными такими представлениями о будущей судьбе дочери, наконец, Нюбар дала согласие; приехали, сосватали и поспешно, не дожидаясь осени, в неудобную летнюю пору сыграли свадьбу, увезли дочь. И вот что из этого получилось...

Вчера ночью Лусик долго ворочалась в постели, обиженно всхлипывала, а после встала, склонилась над ребенком и долго и молча стояла, схватившись за голову. Эту дочь Нюбар родила, когда муж уже болел. И первые годы тревожилась, боялась, как бы у дочери тоже не обнаружилось неладное, но бог миловал, все обошлось – Лусик выросла здоровой. А вот вчера ночью, глядя на дочь, замершую над ребенком, Нюбар вновь прониклась давнишним страхом и почувствовала себя виноватой. Она не знала, в чем ее вина, но какое-то тревожное чувство до самого утра не давало ей сомкнуть глаз...

Да и эти, родственники того мерзавца, последнее время навязались, приезжают почти каждый божий день и уговаривают, умоляют. А что она может для них сделать?.. В милиции записали все как было – ни одного лишнего слова. Чего же от нее-то хотят? Чем к ней так приставать, лучше б своего ублюдка вовремя воспитали – и он не шел бы с ножом в руке женщин грабить...

 

ЛУСИК

Работу по специальности я не нашла. В деревне был всего один детский сад, и все места там были заняты.

Мне достались: обед, дрова, сад, огород, стирка и многое другое по хозяйству. И с первых же дней замужества я все это делала легко и с удовольствием. Меня тяготило лишь то, что муж после работы, поспешно поев, уходил гулять и возвращался поздно ночью. Чем он там занимался, поначалу я никак не могла понять. Бывало, расспрашивала его, но ничего путного он мне не отвечал: так, говорил, с ребятами сидим, болтаем о разном. Он не пил, не курил, а всякий раз, уходя из дома, брал с собой деньги – и это было странно, непонятно. Я нервничала, одиноко коротая вечера, металась по комнатам, места себе не находила. А его мать была спокойна и поучала, наставляла меня, что не следует особо беспокоиться о том, где и как проводит время муж, мол, женщина обязана думать о доме, о хозяйстве, о том, чтобы муж был одет, обстиран, а мужчина – птица вольная. Я не соглашалась с ней, я не могла и не хотела так жить, я совсем о другой жизни мечтала, выходя замуж….

Но скоро как-то случайно я узнала, что он играет в карты, и сказала об этом его матери. Она очень расстроилась, заплакала, а когда он вернулся домой, затеяла с ним строгую беседу: сказала, что она одна, без мужа, растила его и – бог свидетель – ни в чем не отказывала, он всегда и одет-обут был не хуже других, и в кармане деньги водились, да, она делала все возможное, чтобы сын не чувствовал себя обделенным, чтобы счастливым рос – и он теперь так благодарит ее за все старания. Он слушал, согласно кивал голевой, но в тот же вечер как ни в чем не бывало опять исчез из дома. В ту ночь я страшно раскричалась, угрожая ему, что если он не прекратит безобразия, то я уйду от него. И вроде это проняло его, стал вечерами дома сидеть. А там у нас родился ребенок, и роды были тяжелыми, после я месяц хворала, а он от меня ни на шаг не отходил: сам стирал, варил, хлопотал, как только мог. Я было совсем успокоилась, полагая, что он наконец-то за ум взялся. Но не тут-то было. Очень скоро он принялся за старое. И скандал последовал за скандалом. Теперь, что ни ночь, у нас стоял шум, крик. И что странно, он ничуть не волновался, ничто не выводило его из равновесия. Я ругалась, кричала, оскорбляла его, а он был тих и спокоен; хоть что-то возразил, хоть прикрикнул или ударил бы меня, – не так обидно было бы. Однажды мы не дождались его с работы, не пришел он и ночью. Утром пустились в поиски и узнали, что он уехал. Куда? с какой целью? – сколь ни расспрашивали людей, сколь ни думали, ни гадали с его матерью, так и не смогли понять. В тоскливых, тревожных мыслях дни потянулись за днями, а мы не знали, где он и что с ним. Лишь на исходе второй недели получили телеграмму из Ростова с просьбой прислать денег «До востребования». Его мать со слезами понеслась на почту, отослала двести рублей, надеясь, что сын тут же приедет. Но спустя неделю пришла еще одна телеграмма такого же содержания, потом еще одна с припиской: «...деньги на дорогу». И когда он не приехал и на этот раз, я стала подумывать: а стоит ли ждать его?..

Ближе к обеду опять нагрянули родственники того мерзавца, убийцы, – будь он неладен!.. Не иначе как измором хотят взять, подумала Нюбар. И сперва ей захотелось выставить вон этих незваных гостей, нет, не гостей – преступников, людей, воспитавших преступника, головореза. Потом она увидела среди них женщину, крупную, полногрудую женщину в просторном черном платье, которая приезжала впервые и, верно, была матерью того, и удержалась, смолчала; держа руки под передником, поджав губы, она подождала, что будет дальше: ей все-таки было интересно взглянуть на женщину, сын которой чуть не прирезал ее.

Гостям навстречу пошел Абрик, случайно оказавшийся дома; он молча мотнул головой, приглашая тех к столу под густыми белыми кущами грушевого дерева. Но те прямым ходом направились к Нюбар. Сама Нюбар растерянно метнулась вглубь двора, чтобы не здороваться с этими людьми за руку, но женщина, шедшая впереди всех, вдруг рванулась и рухнула перед ней на колени. Нюбар испуганно отшатнулась, отступила назад, но та с громким плачем, причитаниями, на четвереньках подползла и обхватила, обняла ее ноги, умоляя не погубить, пощадить... тут подоспели мужчины, подняли женщину с колен, но она не владела собой, в голос плача, еще долго рвалась и металась; красные припухлые глаза ее так и истекали слезами, густые полуседые волосы выбились из-под платка, растрепались. Нюбар было нелегко видеть, как та страдает, мучается, она замерла с сочувственно искаженным лицом и не знала, что делать: сын этой женщины едва не убил ее, и теперь он сидел в тюрьме, скоро должен состояться суд – что же Нюбар сможет изменить, если даже сильно захочет?..

Наконец малость успокоили, утихомирили женщину. И Абрик, как хозяин дома, снова предложил гостям пройти к столу и велел матери поставить самовар, подумав, что, кем бы ни были эти люди, блюсти приличие – его долг. И тут же засомневался: а может, чепуха все это? Какой смысл в том, хорошо ли, плохо ли мы их встречаем, ведь законы гостеприимства должны иметь пределы. И, досадуя на себя, он угрюмо сказал:

Чем могу быть полезным?

Никто ему не ответил. Гости уже сидели за столом и чего-то ждали, но чего – никто не знал. Мать того все еще плакала, лила слезы, горестно раскачиваясь на стуле, и то хваталась за голову, то хлопала ладонями по коленям. А мужчины – их было трое – затруднялись начать разговор; они не раз приезжали, и просили, и уговаривали, и умоляли Нюбар, но толком ничего не добились.

Собственно, они и не представляли, как, каким образом Нюбар должна им помочь, однако им всегда казалось, они и сейчас были убеждены, что какое-никакое, а хоть незначительное подспорье в участи их брата, племянника, сына существует, и непременно это подспорье таится в Нюбар, в том, как она поведет себя в ходе следствия и на суде.

Абрика из-за проволочной изгороди кликнул дядя, подозвал к себе. Абрик встал, шагнул к нему. И дядя, как бывалый, повидавший свет человек, сказал негромко и с деловитой мудростью.

Вы это... будьте осторожны. Показания менять нельзя, за это привлекают. Скажи матери.

Абрик постоял, подумал, пощипывая усы, и усмехнулся:

Не знаю, за кого ты нас принимаешь.

И вернулся к столу, сел. И старший из гостей, обращаясь к нему, сказал:

Скажите, пожалуйста, матери, пусть садится с нами.

Нюбар сама слышала эти слова, Абрик ничего ей не сказал, только глянул в ее сторону. И она осталась довольна поведением сына. И, выбирая угли для самовара, горделиво подумала, что ее жизнь не так уж плоха, что ее сын – хороший сын, что если и не каждый год, но к ней приезжают все ее дети с внуками, с городскими, чистыми, воспитанными внуками, – и что все они любят и жалеют ее. И, думая так, она презрела и пожалела эту женщину, сын которой так нехорош. И возгордилась Нюбар вслух:

У меня их двое – сыновей, а спросите кого хотите: хоть раз мои дети поднимали руку на женщину? Было, чтобы мои дети на чужое зарились? Было такое? Спросите кого хотите.

Один из гостей, молодой парень с худощавым лицом и кудрявой головой, отчаянно покраснев, опустил глаза. Другой, мужчина лет сорока – отец того мерзавца, – с темным, сильно загорелым лицом, надув щеки, в досаде шумно выдохнул воздух. А самый старший, пожилой мужчина с сахарно-белой копной волос и с черными бровями, задумчиво глядя перед собой, слегка дрожащими пальцами перебирал ореховые четки. И вдруг мать того, как ошпаренная, вскочила на ноги, и, всхлипывая, шмыгая носом, громко, навзрыд взмолилась:

Умереть мне за тебя, сестрица. Чтоб белого света мне не видеть, чтоб на месте мне ослепнуть, если он в чем-то нуждался. Всю жизнь сама недоедала, а детей одевала-обувала, каждую копейку на них тратила. Никогда, никогда он не видел трудностей, даже работать не посылала, думала, пускай погуляет, молод еще, успеет наработаться... Пожалей меня, сестрица, свет моих глаз, вовеки не забуду твою доброту...

Нюбар слушала ее голос, стоя возле самовара, над которым вяло змеился фиолетовый дымок, и не очень понимала произносимые ею слова. Она представляла себя зарезанной сыном этой женщины, представляла себя распростертой на грязном бетонном полу уборной и истекающей кровью – и от этой зримо воображаемой картины ей становилось жутко. Как она тогда со страху богу душу не отдала, господи! И откуда взялись силы, чтобы так закричать?!

Не знаю, что мы можем для вас сделать, – верно уловив состояние матери, с недовольством сказал Абрик. – Что вы хотите? Чего ради каждый день приезжаете?

В том, что случилось, никто из нас, а тем более из вас неповинен,– сказал старший из гостей.– Во всем виноват один человек – мой племянник, сын моей сестры. И он понесет наказание. Но мы хотели бы, чтобы это наказание не было слишком суровым, потому что этого не вынесет моя сестра.

Кажется, вы не по адресу обращаетесь, – вдруг злобно возразил Абрик. – Дело ведут в милиции, при чем тут мы?..

Стукнула калитка. Абрик повернул голову и... увидел мужа младшей сестры.

Ступив во двор и увидев незнакомых людей, тот замялся, переступая с ноги на ногу, потом молча кивнул всем и прямиком направился к Лусик, которая на сейване укладывала спать ребенка. И, поднявшись наверх, он тихо, так тихо, что никто внизу не разобрал его слов, сказал жене:

Собирайся, поехали домой.

Да? – насмешливо возразила Лусик. – Так скоро?

 

НЮБАР

Не-ет, нет! Не повезло моей дочери, не повезло. Как ни скрывай, как ни старайся закрыть глаза, все равно ясно видно: непутевый зять человек. Вот виноват сплошь и рядом, а хоть подошел, поинтересовался: как, мол, так – отчего моя жена и ребенок здесь? Как дерево, как бревно ввалился во двор и ни словом ни с кем не обмолвился, даже не поздоровался как следует. А кому, как не ему, сейчас нужно суетиться, из кожи вон лезть, прямо на части расшибиться, чтобы как-то оправдаться. О чем думает? Как живет? К чему стремится в этой жизни, паршивец, не поймешь. Приехал и стоит, мнется. На что, интересно, он рассчитывает? Или, может, ему кажется, моя дочь такая уж дура, что все простит ему? Нет, милый, ошибаешься, не на ту напал. Если хоть капелька моей крови есть в ней, если моим молоком она вскормлена, то... что? Что, ах ты господи?! Представим, Лусик прогонит этого бродягу, не поедет с ним. А кто может сказать, что так ей будет лучше?

...– А как же! Говорили со следователем, говорили, – продолжал старший из гостей. – Обещал, что все возможное сделает. Но по этой статье могут и на шесть лет посадить, и на три года... – тут он сделал паузу, перебирая четки, потом сказал: – Вот если вы скажете, что никакого ножа не было...

Не для того нас растила мать, – рассерженный, с возмущением перебил Абрик, – чтобы мы защищали человека, который хотел ее убить!

А Нюбар испуганно подивилась:

Вуй, один раз сказала в милиции: нож был, а в другой раз сказать: не было ножа? Как же так? На старости лет в тюрьму, что ли, из-за вас садиться?..

Войди в наше положение, сестрица, – жалостливо сказал старший из гостей, и... слеза покатилась по его щеке – и это до того не пристало к хмуро-солидному лицу мужчины, что Нюбар, чувствуя неловкость, отвернулась.

А мать того, по-прежнему плача, запричитала:

Отворачивайся от нас, сестрица, мы только этого и достойны, родители такого сына большего и не стоят... отворачивайся, презирай нас, плюнь нам в лицо, сестрица, только не разоряй наш дом...

Так они сидели – гости, просили, уговаривали, умоляли, а Нюбар с сыном ничем не могли утешить, хоть мало-мальски обнадежить этих людей. А время между тем шло, день набрал силу, солнце поднялось высоко, и цветущая груша над головой шумела, ульем гудела от пчел и шмелей. И мирный гул этот, теплой медовой смесью плескавшийся в ушах, и белый, такой сияющий и нежный свет, разлитый в весеннем воздухе, в иную минуту вселяли в душу облегчение: казалось, все тяжкое и неразрешимое отошло, отмылось этой девственно нетронутой белизной брачного цветения старой груши...

 

ЛУСИК

Надо было раньше думать. Что – «Лусик»? И говорить нечего, не поеду я с тобой. Оставил меня одну с ребенком, мотался по свету сколько вздумается и теперь хочешь, чтобы я все это простила тебе? Нет, и не обещай ничего – все это мы слышали. Уезжай обратно, продолжай свои странствия, играй в карты, а про меня забудь. А как ты думал? Тебе что, казалось, из-за тебя, бесстыдника, я долго буду терпеть, мучиться? Небось не сирота: и мать у меня есть, и братья, и сестры... Ребенок – тоже мой ребенок, он толком тебя и не видел. И не повышай голоса, не у себя дома находишься, не забудь об этом. Не то сейчас кликну брата, знаешь, что он с тобой сделает?.. Нам картежники и бродяги не нужны, катись себе, гуляй дальше. Ничего, другую найдешь. Хорошенько ягненком прикинься, может, дура какая и позарится... Еще чего! Смотрите-ка, какой он шустрый. Даже если я захочу, меня с тобой не отпустят. Из-за тебя, из-за твоей дури мою маму чуть не убили, а ты еще спрашиваешь?.. Конечно, откуда тебе знать – ты у нас человек занятой, путешественник. А что это за люди сидят, как ты думаешь?.. Что – «Лусик»? Нет, иди к черту...

Хороший выстоялся весенний день, до нарядной яркости чистый. Откуда-то от соседей доносился дух свежеиспеченного хлеба и, смешиваясь с нежным запахом грушевого цвета, благоуханными струями реял, переливался в воздухе. А у крыльца чернорябая клуша, нахохлившись, угрожающе квохча, кружила вокруг своих пушистых, тонко попискивающих цыплят, и зло, воинственно косилась на белую, снежно-чистую кошку, которая, устроившись на верхней ступеньке лестницы, выгнула гибкую спину, вздыбила шерсть и, оскалив зубы, показывала розовую пасть.

Гости умолкли, стали пить чай, с мольбой, с жалобной надеждой глядя на Нюбар. Только мать того не притрагивалась к чаю, и, шевеля крупными губами, казалось, шептала молитву. Сама же Нюбар сидела, смотрела в чашку с густо-золотистым чаем, в котором, как в зеркале, отражались цветущая ветка груши и клочок неба с белым облачком, и не знала, что делать, как вести себя дальше. Все слова с обеих сторон давно были сказаны, и ей хотелось, чтобы эти люди скорее ушли, уехали и больше не возвращались; их частые визиты вконец извели ее. Более того – то, что произошло с ней в Агдаше, до сих пор не уходило, не стиралось, не забывалось, а при встрече с этими людьми ей становилось вовсе не по себе – от страха, обиды, омерзения и чего-то еще такого, что было ей самой не понятно...

Изредка Нюбар взглядывала на сейван – Лусик ловко, красиво подбоченясь, что-то выговаривала мужу. Выговаривала и как-то лукаво и мягко улыбалась. Да не-ет, нет – зря увезла ее, зря... А он-то, он! Стоит – прямо сама невинность. Как же быть? Скоро он так же будет стоять перед Нюбар. Что тогда она ему скажет? Ну, пожурит, отругает, припугнет. А дальше? Ведь надо будет что-то решать. Оставить, не отпустить дочь с мужем? А имеет ли она право распорядиться судьбой дочери? Может, махнуть рукой и довериться времени – мол, авось утрясется, уладится все? Как же быть?.. А? Нет, нужно, чтобы Абрик с ним поговорил...

Сам Абрик старался не смотреть на сестру. Он думал, что она сама должна решить, поехать ей с мужем или остаться. Он хорошо понимал все ее смятение, раздвоенность, и ему было очень жалко сестру, но он не хотел вмешиваться. Все эти дни он был ласков с ней, внимателен – как мог, пытался развеселить сестру, развеять ее тоску. Но порою он с грустью смотрел на нее, поникшую, тихую, растерянную, и ему было обидно думать, что она несчастна. Но если этот негодяй посмеет обидеть ее...

Мы слышали, что вы дом строите, – прервав размышления Абрика, сказал старший из гостей. – А какие это расходы – всем известно. Мы тоже строились, знаем. И раз уж нас судьба свела, хоть и не по радостному случаю, но раз мы познакомились, я считаю своим долгом подсобить вам... – тут он запнулся, подумал малость, словно чего-то выжидая, и, вынув из кармана пачку денег и оглядевшись по сторонам, продолжал: – Здесь всего две тысячи – мелочь. Но если бог даст и все хорошо кончится, добавим еще.

Абрик смутился и, чувствуя, как краснеет, брезгливо обронил:

Наша мать не продается, милый человек.

Не говори таких слов, сынок, умоляю тебя, не говори таких страшных слов!.. – визгливо встряла мать того и, сорвавшись со стула, опять бухнулась на колени. Но Абрик тотчас подскочил, со злостью поднял ее и, усадив обратно за стол, сказал гневно:

Сейчас же уберите эти свои… бумажки! И уйдите отсюда! Уйдите, понятно?!..

Установилась неловкая тишина. И старший из гостей как бы нехотя и в то же время как-то быстро, поспешно смахнул со стола деньги, спрятал в карман. И в эту минуту вдруг потянуло свежестью и стало слышно, как над головой чуть внятно затрепетала, зашелестела лепестками груша. И душа Нюбар переполнилась печалью: нет, она не могла, не в ее силах было, сидя под этой старой грушей, желать горя женщине, хоть и чужой, ненавистной, нельзя было, глядя на этот цветущий белый мир, желать ей горя. Как же быть? Не скажешь же в милиции, что ничего не было, что никто не хотел ее ограбить, что никто не угрожал ей с ножом в руке. Там были люди, свидетели...

И Нюбар, угнетенную отчаянной смесью противоречивых чувств, прошибла тихая слеза.

Ладно, скажу на суде, что не жалуюсь, скажу, чтоб простили его... молод, скажу... – краем передника утирая слезы, проговорила она и тут же подумала, что ее жалость не имеет, в сущности, никакой разумной основы, что того мерзавца нужно проучить как следует, пока он не совершил что-нибудь страшное, непоправимое.

И тут снова груша над головой зашелестела – подул ветерок, и от легкого такого ветерка, от дуновения, полетели, невесомо так, клубясь, кружась, приплясывая, белые грушевые лепестки...

Сайт сделан в мастерской Ivan-E