ИНТЕРВЬЮ с удинским и русским писателем Я. Удином

Я. Удин (Манджиян Яша Геранович). Родился в 1951 году в селе Нидж Азербайджанской ССР. По национальности удин. Учился в Саратовском государственном университете. Автор четырех книг прозы, изданных в Москве и Саратове, публикаций в журналах «Волга», «Подъем», «Волга ХХ1 век», «Литературный Саратов», «Сура», в альманахах «Волжские зори», «Истоки», «Саратов литературный», «Московский Парнас» «Стрежень» и других периодических изданиях. Член Союза писателей СССР с 1989 года. Живет в Саратове.

 

Вопросы по электронной почте задавал Владислав Дабаков

– Здравствуйте, Яша Геранович! Вы на сегодняшний день единственный писатель из удин, который профессионально занимается писательством и является членом Союза писателей России. Скажите, какие у Вас чувства возникают в связи с этим?

– Начнем с того, что я являюсь членом Союза писателей еще СССР. Была такая замечательная страна. Я имею в виду, само собой, не название бывшего нашего отечества, а его социальное и, главное, межнациональное устройство. Так вот в той стране было определенным образом выстроенное отношение как к культуре в целом, так и к писателям, в частности. Тогда во мне теплились очень светлые и надежные чувства к своему писательству. Чего не могу сказать о нынешних временах, когда почти всеобщая деградация и поголовная беготня за материальным благополучием стала нормой жизни. Я же с ранней молодости готовил себя совершенно к иному и, на мой взгляд, единственно верному предназначению человека на земле. У французского поэта Малларме это звучит так: «В сущности, мир существует лишь для того, чтобы могла появиться одна прекрасная книга». Вот об этой «прекрасной» книге я мечтал, начиная писать, о ней мечтаю и сегодня. К ней в меру сил подвигаюсь.

На всех своих книгах Вы подписываетесь псевдонимом Удин. Скажите, что это для Вас значит?

– Сперва я подписывался Яша Удин, после Я. Удин, но независимо от моего желания, ныне меня публикуют в журналах и так, и эдак. Это не принципиально. Важно, что в своем литературном имени я сохраняю название нашего с тобой, Владислав, народа. Я не стану говорить, как я люблю своих сородичей и прочие глупости. Все нормальные люди любят и почитают своих соплеменников. Я не выбирал, как и всякий человек, среди какого народа мне родиться, как никто не выбирает себе мать или ребенка. Случилось так, что я явился на этот свет удином, хотя весь пропитан духом русской литературы и живу в атмосфере русской языковой стихии. К тому же в отношении будущего нашего народа я сдержанный пессимист: мне думается, в таком рассеянии, в котором в силу известных причин ныне находимся, вряд ли выживем, в лучшем случае, поколение, другое, и смешаемся с другими этносами и исчезнем. Это страшно, чудовищно, но это так, хотим мы того или нет, и вот я стараюсь в своих книгах запечатлеть это свое отчаяние от исторической трагедии целой народности и потому прямо на обложках своих книг вывожу: я, друзья, удин – потомок древнейшего рода людского, и смотрите, что происходит со мной и с моими соплеменниками прямо на глазах у всего цивилизованного мира...

– Когда вы осознали, или поняли, что хотите писать? Какие события подтолкнули Вас к этому?

– К сожалению, осознал, что хочу писать, очень поздно. Где-то к тридцати годам. Хотя до того вел дневники, много читал. Событий никаких, которые подтолкнули бы меня к писанию, насколько помню, не было. Но имело место другое: волею обстоятельств я оказался среди весьма интеллигентных людей. В той среде было просто стыдно слыть неотесанным истуканом и потому все много читали, а кое-кто и пописывал. Почти никто из нашей компании тогда не думал стать просто учителем, инженером или юристом. Все стремились к чему-то возвышенному и исключительному. Стремился и я, хотя до поры скрывал ото всех свои тайные, почти интимные занятия. Легко сказать: я хочу стать писателем, но как этого достичь, тем более мне, для которого русский язык являлся вторым, неродным языком. Но я основательно принялся за учебу. За пять-шесть лет перелопатил тысячи и тысячи книг. Теперь могу признаться, что никак иначе нельзя научиться писательскому ремеслу при наличии даже определенного таланта. Только читать, думать и смотреть, как другие делали, и при этом никому не подражать, искать себя, свое лицо, свой стиль, свой язык. Свою неповторимую индивидуальность. Это очень тяжелый и тернистый путь. На каждом шагу тебя подстерегает каверза. Но по-другому никак нельзя – я это с самого начала интуитивно чувствовал, и дерзал, не зная ни дня, ни ночи. Кстати, из тогдашних моих друзей никто так и не стал писателем. Теперь они профессора, бизнесмены. Но я был слишком упорен, я положил на кон всю свою жизнь – и со временем кое-что стало получаться. Во имя чего я пустился в столь тяжкий, непривычный, нехоженый удинами путь, до сих пор не могу с определенностью сказать. Что-то такое глубинное, самому едва ли до конца понятное, давно зрело во мне и в какой-то момент вырвалось наружу. Начав писать, наверное, в первую очередь я хотел разобраться в самом себе, в своей судьбе, в своем происхождении, в своем темпераменте, мадл-помалу разбираться во всем этом и тем самым по возможности спасти от грядущей пустоты и никчемности существования на этой земле хотя бы одного человека – самого себя. Теперь мне кажется, что это вполне достойная задача для всякого вдумчивого и пытливого человека: разобраться в себе самом и поделиться своим опытом с остальным миром. 

Когда напечатали Ваше первое произведение? Легко ли было этого добиться? 

– Мой первый рассказ опубликован в 1986 году. Он имел определенный успех. О нем достаточно много писали в прессе. Между тем мне к тому времени стукнуло тридцать пять лет. У меня уже была готовая рукописная книга, но пока ни семьи, ни каких-либо устойчивых видов на будущее. Все еще ходил в начинающих и подающих надежды. Вообще первая публикация для пишущего человека, пожалуй, весьма важная и невероятно трудная веха. Во всяком случае – по тем временам было так. Сейчас-то почти всё решают деньги. Но тогда были в цене такие достоинства личности, как талант, работоспособность, недюжинные знания и многое другое. Так что вскоре после первой публикации дела мои пошли гораздо успешнее: меня стали печатать в журналах, отправлять на региональные, всероссийские и всесоюзные совещания молодых писателей. Первая моя книжка вышла в 1989 году, в том же году меня на всесоюзном совещании молодых писателей экстерном приняли в Союз писателей, а в следующем году в Москве появилась вторая моя книжка. А там меня начали избирать делегатом на съезды писателей. Правда, чуть позже на 1Х съезд писателей СССР, будучи делегатом этого съезда, я принципиально не поехал, хорошо понимая, что там документально зафиксируют развал как огромной страны, так и Союза советских писателей. Не захотел участвовать в таком опрометчивом политическом шабаше. Тем не менее у меня все вроде пока шло хорошо, обо мне активно писала критика, меня часто приглашали на телевидение, но вскоре стало окончательно ясно, что огромная страна развалилась навсегда и что все мы вступили в эпоху оголтелой жестокости, повальной лжи и тотального грабежа. В этой беспросветной мути всего негативного потонула как литература, так и всякая нормальная жизнь, не говоря уж об отдельных людских судьбах. Тем более никому не нужны стали писатели.

90-е годы были нехорошими во всех смыслах. Все кругом разваливалось. Развалился и я, как писатель. Поначалу еще публиковал какие-то рассказы. Потом надолго перестал писать. Тем временем у меня родилась дочь, следом хлынули беженцы, переселенцы (называй как хочешь – суть не изменится) в поисках лучшей доли: семья брата из Ниджа, семья сестры из Баку, чуть позже семья другой сестры из Бухары. Всех приходилось как-то устраивать, а все это время и нервы. Да что тут говорить: вся огромная страна в те годы пришла в хаотичное, бурлящее движенье. Что творилось в душах людей – не передать обычными словами. Что происходило лично во мне – лучше не вспоминать. Только стал на ноги, в литературе все пошло на лад, мне стали платить хорошие гонорары, у меня молодая любимая жена, у меня недавно родился ребенок – и такой невиданной силы удар под самый дых. Уму непостижимо, как я выдержал. Да и выдержал ли. Я носился по жизни, напрочь позабыв себя, добывал крошечные деньги на семью. Чем только ни занимался. Отвозил большими партиями дешевые сигареты в Казахстан, раздавал по ларькам на реализацию и через неделю обходил ларьки, собирал деньги, зарабатывая совершенный мизер на разнице цен. За жалкие копейки читал спецкурс по второй половине ХХ века русской литературы на филфаке в госуниверситете. Вот какие крайности приходилось претерпевать. Забросил писать, читать, забросил все, чего достиг неимоверными трудами, а кругом стоны и стенания самых близких людей, а в двух тысячах километрах судьба родного села – судьба целой народности висит на волоске. Но это уже совсем другая история. Во всем этом уже нет нашей вины, такое жестокое время нам досталась волею судеб. Как сказал поэт: «Времена не выбирают, в них живут и умирают».

В себя я стал приходить лишь к концу 90-х и обнаружил, что от меня от прежнего буквально ничего не осталось. Я нашел себя совершенно другим человеком: вконец выхолощенным и смертельно усталым, разбитым. Но я не собирался окончательно сдаваться. Я постепенно собрал всю волю и приблизительно через год обрел относительное душевное равновесие. Вскоре начал читать книги и временами кое-что записывать. О привычных, традиционных рассказах уже не могло быть речи. Теперь я писал исключительно короткие вещи. От нескольких строк до странички, полторы, не более. Есть у меня метафорический автопортрет той поры: «Старая яблоня. Ветки не такие пышные, как раньше, почти нет листьев, зато яблок много – все последние силы уходят на плоды». Или вот еще о моей прозе той поры: «Есть общее понятие: хлеб. Но есть – пшеница. Есть колос. Есть зернышко одно. Как есть и множество зерен – целый куль, скажем, амбар или закрома. Все это – хлеб. О моих записках речь. О каждой отдельно взятой. О главах-подборках. О целой книге. Все это – проза».

Вот какая разительная перемена произошла во мне, и вот в какой манере в основном написана книга «Запах айвы». В связи с этим весьма уместным будет привести еще одну цитату из этой книжки:

«Если б не пала огромная держава, как прозаик, я остался бы певцом своей малой родины. Ее красот. Ее прошлого и настоящего. Теперь же я всего лишь свидетель крушенья. Очевидец попирания всех устоев. Соглядатай обломков. Больно, больно, и лично мне, да и всему моему поколению, до последнего вздоха, до гроба вряд ли удастся избавиться, излечиться от этой боли».

Какая основная тема прослеживается в Ваших произведениях? Чему Ваши книги учат?

– Об этом не мне судить. Нарочно никаких тем я не пишу. Что-то такое, наверное, прослеживается, если внимательно вчитываться в мои тексты. Мне же всегда хочется писать живую жизнь во всей ее полноте и сложности, во всей красе или безобразии. Я всегда сажусь за стол, желая запечатлеть нелегкое стремление человека к свету и счастью. Все люди хотят жить в мире и согласии с окружением и, главное, с самим собой, но не у всех и не всегда это получается или получается не очень хорошо. Вот обо всем этом я стараюсь писать.

Надеюсь, ничему такому особенному мои книги не учат. Литература вообще навряд ли кого-то и чему-то может научить. Хорошие книги, мне кажется, могут помочь человеку любить жизнь во всей ее многомерности и по возможности подвигнуть его к познанию самого себя. Главное и для писателя, и для всякого истинного читателя: кто я, откуда я и для чего я на этой земле? То есть я хочу сказать, что литература обычно не отвечает на конкретные вопросы и не помогает человеку ориентироваться в этой многотрудной жизни, она только ставит отдельные вопросы, а там уж всяк из людей старается как может...

Вы пишете про свою жизнь или просто впитываете все происходящее в окружении? 

– Сложный, пожалуй, вопрос. Легче всего ответить: и то, и другое. Но это не так, конечно, тут намного все сложнее. Отчасти я фиксирую меты своей судьбы, раны своей души и свои надежды на что-то позитивное. Это так, но только – повторяю – отчасти, потому как пишущий человек всегда соотносит свои мысли, чувства и переживания с мыслями, чувствами и переживаниями других людей. Все люди на земле живут одними и теми же устремлениями: все жаждут правды, справедливости, благополучия, любви, чести, совести и т. п. Весь фокус в том, что всякий нормальный человек должен помнить, что всего этого нужно ждать и требовать не только от окружающих, но и от самого себя. Если писатель затрагивает в читателе эти важные составляющие нашей общей жизни, значит, он пишет и про свою жизнь, и про все то, что происходит вокруг. Слов нет, это очень трудная задача, но если ты искренен, честен и порядочен, если ты наделен исключительной впечатлительностью, если ты знаешь и любишь людей, иногда выходит что-то стоящее.

Что Вас заставляет писать или, скажем, что Вас вдохновляет?

– Ничего не заставляет писать. Я почти никогда не пишу по необходимости. Насколько помню, всегда садился писать, когда что-то волновало меня так сильно, что не писать уже не мог. Я точно не знаю, что такое вдохновение, но я обычно чутко прислушиваюсь к своему внутреннему состоянию. Есть во мне подобающее настроение – сажусь писать, а нет – просто читаю, занимаюсь чем-нибудь другим, словом, живу, как все люди. Ну а непосредственным толчком к писанию может стать и мимолетное воспоминание о родном селе, и просто незнакомая красивая женщина с таинственной улыбкой, и случайно прочитанное прекрасное стихотворение, и хорошая музыкальная композиция. Да все что может взволновать тебя и вывести из душевной спячки. Сами сюжеты, характеры, судьбы, события, конфликты, я сочиняю, выдумываю по-преимуществу. Бывает, конечно, какую-нибудь подробность беру из живой действительности. Но это случается крайне редко. Я не умею переписывать реальную жизнь. Я всегда пытаюсь создать свою параллельную оригинальную реальность.

Последнюю книгу Вы посвятили удинам. Что Вас сподвигло на это?

– Посвятил, хотя ни до, ни после, ни одной вещицы никому не посвящал. Вышло это обыкновенно: книгу эту финансировал Владимир Ашотович Куранов, мой одноклассник и родственник по материной линии, и он попросил меня вывести на титульном листе такую надпись, что я не без удовольствия и сделал. Вова вообще хороший парень...

Вы скучаете по Родине? 

– Не то что скучаю ­– постоянно тоскую, иногда прямо слезами обливаюсь, думая о селе, о детстве, о юности. Обо всем кровном, удинском. Но в этом ничего удивительного не нахожу. Все нормальные люди должны испытывать такие же чувства. Так мне кажется. Тем более в нашем случае, когда почти все удины выходцы из одного единственного села. У нас нет ни выбора, ни сравнения, ни сомнения: все мы со своим языком, обычаями, обрядами, со своей историей и уникальным кормящим ландшафтом, являемся в этом мире детьми своей родной земли. У меня в последней книге имеются такие строки:

«На планете есть клочок земли – там я родился. Там рождались все удины испокон веку. Там душа моя. Там сердце мое. Оттуда семя наше – мое и всех удинов».

Вы часто встречаетесь с соотечественниками?

– Нет, не часто, к сожалению, или, может, к счастью. Объяснюсь: откуда во мне такое двойственное чувство. Я занят серьезным делом, у меня нелегкая жизнь и я не могу существовать от свадьбы до свадьбы, от похорон до похорон, от юбилея до юбилея и так далее. Я не волен вести себя так, как ведут себя многие удины. Хочу я того или нет, я должен ограничивать себя во многом. Да подчас и банальные материальные средства не позволяют без конца ездить по городам и весям. К тому же я должен признать за собой грешок, что может обидеть некоторых моих земляков, но умный поймет, а с глупого никакого спроса. Дело в том, что я немножко плохо переношу такие традиционные удинские забавы, как бесконечные сплетни, сплошное кумовство и пустопорожнее бахвальство. Хотя я понимаю, конечно, что это обыкновенная участь всякого малого народа, живущего в тесноте замкнутого этнического междусобойчика, невзирая на очевидную географическую разбросанность. Всегда ведь под рукой сотовый телефон и интернет, так что народ не скучает.

Вот еще о чем попутно хочется сказать. Писательство – дело сугубо личное. Тут никто ничем тебе помочь не может. Помешать еще могут, но чем-то помочь – нет и нет. За все отвечаешь только ты: и победы, и поражения исключительно твои. К тому же, знаешь, Владислав, обычно писатель все делает вопреки. Вопреки семье, вопреки всяким советчикам, вопреки времени и его нравам. Мне кажется, хороший писатель со временем старается никого не впускать на свою творческую территорию, даже самых близких людей. Он каждую минуту жаждет уединения и одиночества. Он остается один на один с опытом всей мировой литературы и своими весьма скромными возможностями. Здесь-то кроется как его счастье свободного творца, так и его трагедия одинокого волка. Но на своем месте он полновластный хозяин всего сущего. Тут он может сотворить и целый космос человеческих взаимоотношений, и одного единственного комарика. Все зависит от таланта, масштаба личности и упорства.

Как можно найти ваши книги? Где можно их купить?

– Не знаю, Владислав. Может, в каких-нибудь больших библиотеках. «Запах айвы», наверно, у Володи Куранова, если они остались у него. Да у меня в наличии три десятка экземпляров. Последние годы печатаюсь я в основном в журналах с малыми тиражами.

Вы бы хотели писать на удинском языке?

– Очень хотел бы. Года три назад я всерьез задумывался над этим. Мне хотелось написать рассказ по-удински и самому же перевести на русский язык. Но ничего не вышло. Оказалось, что я давно думаю, мечтаю, вижу сны по-русски. Два моих главных языка исподволь поменялись местами. Это может показаться странным, но это так и ничего с этим не поделаешь. Так сложилась моя жизнь.

Когда нам ждать от Вас новых книг?

– Этого я не могу сказать. У меня на рабочем столе компьютера готовый том объемом около шестисот страниц. Там я собрал все лучшее, что написано и издано мною за все годы о нашем селе. Получилась вроде цельная книга, но смогу ли издать ее – я не знаю. Для этого нужны немалые средства. Бегать по инстанциям нынешней власти, торкаться в двери чиновников я не в состоянии – у меня для этого нет ни сил, ни характера, ни нервов, ни времени. Так что поживем и увидим, что будет дальше. Я обычно всегда надеюсь на лучшее.

 

Р. S.

 

Спасибо за ответы на мои вопросы, Яша Геранович. Все неплохо, как мне кажется. Правда, один момент меня, считающегося себя по жизни оптимистом, встревожил немного. Я про Ваш ответ относительно будущего нашего маленького народа. С одной стороны, Вы честно ответили, можно сказать, сказали то, что и так думает наше обыденное большинство. С другой стороны, наш народ, как минимум, за последние 300 лет столько испытал на себе и был на грани уничтожения, и каждый раз, словно из пепла восставал, что я верю, что мы и сейчас все трудности преодолеем. Считайте, что это мой встречный вопрос на Ваш ответ.

– Привет, Владислав! Я перечитывал наше интервью и должен признаться, тоже не совсем был доволен своими ответами. Во-первых, потому, что у меня прозвучало слишком много общих слов. Я думаю, это произошло оттого, что я попытался подобрать определенную тональность, дабы быть понятым многими нашими соплеменниками, и не вызвать кривотолков каким-то невольным высокомерием или там мнимой многозначностью. Во-вторых, быть искренним и правдивым всегда трудно, когда дело касается кровного твоего дела. К примеру, 17 мая прошел мой творческий вечер, где присутствовало чуть более сорока человек писателей и профессоров, которые знают меня десятилетиями, но я загодя начал волноваться, переживать и настраиваться, боясь не попасть в нужную тональность, прозвучать пафосным или заумным. Слава Богу, все обошлось, как говорится, тютелька в тютельку выдержал интонацию, да и мыслью особо не растекался.

Что касается твоей конкретной претензии к моему "пессимизму" в отношении будущего нашего народа. Я тут тоже колебался, и тоже думал не только о трехстах, но и о трех тысячах лет. Но ведь те времена были по большому счету темными, без особых коммуникаций и личностных инициатив. Тогда для многих мир кончался за околицей села, тем более наш уникальный, единственный в своем роде, удинский мир. Что и как обстоит сейчас не мне тебе объяснять. Нынче отовсюду на головы бедных удин сыплются соблазны самых разных толков. Нынче люди совращены легкостью передвижения, не менее легкими шальными деньгами или мечтами о них. Это касается, конечно, не только одних нас, удинов. Но мы на грани исчезновения, и потому такие страхи и такой пессимизм, такая болезненная безнадежность. Без сомнения, сколько-то времени относительная удинскость сохранится в нашем родном селе и то в том случае, если и далее в наших школах останется преподавание на русском языке. Как из наших школ исчезнет русская речь, считай, это будет началом конца. Постепенно смещаемся с азербайджанцами. Пока мы держимся на разнице с местным окружением, на тихом этнокультурном сопротивлении.

А представь, как кардинально сменится власть в нашей родной республике, и они окончательно лягут под курс американцев или там под стремительно обезличивающихся европейцев. Нас в первую очередь сведет на нет унификация народов и нравов, да и языков, что тут греха таить. В общем котле, в общем вареве не только нас, малую кучку людей со своими жалкими претензиями, не заметят, но и титульные нации разных стран начнут постепенно хиреть и размываться. К сожалению, это общемировая гибельная тенденция. Я бы рад оставаться оптимистом, но такова жестокая воля истории.

Я уж не говорю о русских, украинских или казахстанских удинах. Правда, здесь-то кроется одна в меру приятная обнадеживающая особенность: как раз на отшибе от исторической родины, в местах компактного проживания удинов, в силу ностальгических настроений, можно продержаться, как ни парадоксально, гораздо дольше. Но тут несколько иная опасность подстерегает нас: мы с русскими находимся в лоне одной веры, скорее всего, без особых преград наши ребята женятся на русских девушках, девчата выскочат замуж за русских ребят, и эдак тоже скоренько обрусеем. Мир стал слишком открытым, доступным для всякого и чрезмерно коммуникабельным, вот в чем принципиальное отличие нынешних времен от давно минувших.

Но я с тобой солидарен в том, Владислав, что каждому из нас нужно лелеять в себе надежды на лучший исход и в то же время самому не плошать. Под сочетанием слов "самому не плошать" я имею в виду вот что: всяк из культурных удинов должен в меру своих сил оставить для грядущих поколений сведения об удинском языке, быте, обычаях, обрядах, ландшафте и о многом, многом другом, составляющем уникальную самобытность удинов.

– Еще один момент. Про писательство на удинском языке. Честно говоря, я всегда любил читать на родном языке, и у меня есть все вышедшие книги на родном языке. Но в основном это сборники стихов и народного творчества (Жора Кечаари). Но серьезной прозы, рассказов, больших произведений нету. И мне всегда хотелось, чтобы была у нас такая литература. В одно время даже была мысль попытаться перевести Ваши рассказы («Под старой грушой») на удинский язык. Правда, это давняя мысль. Более того, не помню говорил или нет, у меня тоже имеется, кое-какой опыт (наверное громко звучит) в писательстве. В 2007 году я выпустил сборник удинского фольклора на удинском языке (удинские сказки и легенды). Сейчас тоже у меня есть несколько проектов по подготовке сборника рассказов на удинском языке (рассказы и очерки Маиса Кечаари) и сборник поэзии на удинском языке разных авторов. Сам тоже иногда, когда получается, пишу стихи и песни. Правда, редко. В общем, что я хочу сказать - я очень буду рад и благодарен, если Вы попытались бы писать на удинском языке.

– Несколько слов о литературе на удинском языке. На обыденном уровне, на уровне факультатива в школах, самодеятельности, всем этим можно и нужно заниматься. Но реанимировать наш язык до уровня чего-то серьезного – истинной поэзии или прозы, мне кажется, навряд ли удастся. Нет ни традиции, ни навыков, ни условий. Нельзя создавать литературу на голом месте и в пределах одного села, и то усеченного, считай, что обескровленного за последние десятилетия. Таковы суровые наши реалии. Даже такие известные писатели, как киргиз Чингиз Айтматов или молдаванин Ион Друцэ, поначалу сами переводили свои вещи на русский язык, после и вовсе стали писать по-русски, чтобы им самим состояться заметными художниками слова и чтобы их родные народы (кстати, весьма немалые по сравнению с нами) зазвучали своим голосом в общем хоре народов с развитой литературой.

Я тоже хочу, чтобы у нас была своя литература. Но я не могу выдавать желаемое за действительное. Оттого, что все время говоришь халва-халва, во рту слаще не становится. Я слишком долго думал о таких вещах и остановился на такой простой очевидности: чем больше людей из нас, удинов, состоятся как яркие, неповторимые личности в любой сфере жизнедеятельности, тем больше будут знать, уважать и любить нас другие народы. Тем самым вместе с нами попытаются сохранить нас хотя бы как исторический реликт или как минимум сохранят благодарную память о нас – о конкретных выходцах из нашего народа. Это уже кое-что. Лично я всю жизнь только этим и занимаюсь. Для примера поделюсь с тобой, Владислав, и вместе с тем со всеми удинами с одним удивительным для меня фактом: тут как-то журналисты порылись во всякого рода литературе, энциклопедиях и прочих изданиях, и оказалось, что об удинах в связи с моим скромным именем за последние двадцать пят лет написано во много крат больше, чем вообще об удинах за всю многовековую историю. Это ведь простая и весьма красноречивая арифметика.

Наша беда в том, что многие из нас зациклены на мнимых и преходящих ценностях – на личной карьере или материальном благополучии. Но не нами сказано: не хлебом единым жив человек. В связи с этим замечу такую характерную и неприятно поразившую меня вещь. Месяца два назад моя дочь открыла для меня страничку в «одноклассниках». Ни для кого не секрет, что там «зависает» в основном молодое поколение. Так вот ни один из молодых удинов или удинок 20–30-летнего возраста, будь то ниджских, русских, украинских, казахстанких, не слышал обо мне – о единственном писателе из своего народа. За исключением только тех, с чьими родителями я в родственных или дружеских отношениях. Я специально интересовался – такой своеобразный соцопрос устроил. Тогда я окончательно понял, что нам конец, что мы исчезнем с лица земли без чьей-либо посторонней помощи. Без памяти не то что о прошлом своего рода-племени – без памяти о себе самом хотя бы сегодняшнем ни один народ не может выжить в этом быстротечном и жестоком мире. Я тут говорю еще только о первом поколение молодых удинов, живущем после развала бывшей страны. Что дальше со всеми нами будет – нетрудно догадаться.

Хорошо зная своеобразный норов своих соплеменников, здесь я должен четко расставить акценты: во-первых, я не говорю, что все молодые люди удинского происхождения обязаны читать книги, но не помешало бы хотя бы краем уха услышать о единственном представителе из своего крохотного рода-племени; во-вторых, я веду речь далеко не о себе, о своем писательском имени или там о своих книгах, лично мне достаточно того, что в русской литературе я занял свое скромное и вполне достойное место, я просто забочусь все о том же тревожном нашем будущем. Кому ты нужен и кто тебя сохранит, если ты сам себе не нужен и ровным счетом ничего о своем народе знать не желаешь. Ладно, днем ты в поте лица добываешь себе и своим близким относительное благополучие. Все это хорошо, честь тебе и хвала. Ну, а что ты делаешь и о чем разговариваешь или думаешь все остальное время?..

Честно признаюсь, совсем недавно совершенно другие удины жили на земле. Я помню, к примеру, когда меня приняли в Союз писателей, и весть об этом прошла по всесоюзному телевидению, наутро я получил из родного села десятки восторженных поздравительных телеграмм от людей самого разного возраста, социального положения и образования. Мне могут возразить, что нынче времена другие, мол, теперь не только удины стали такими замкнутыми в своих мелких интересах, но и все другие народы таковы. В ответ я лишь с грустью пожму плечами: во-первых, в данном вопросе другие меня мало интересуют, другие не находятся в таком плачевном состоянии, как мы, – на грани исчезновения; во-вторых, неправда это – я тоже наблюдаю за другими и кое-что замечаю. На протяжении десятилетий я вижу, в частности, с каким чутким вниманием, с какой отеческой заботой русские люди (не все, само собой, но лучшие из русских людей) относятся к тому, что я делаю в литературе. Или возьмем тех же совсем уж далеких от нас американцев: из всего, что я написал и издал, во всемирных сетях оцифрована только одна моя московская книга «Под старой грушей» – и то Калифорнийским университетом, они же являются владельцем оригинала. Или... впрочем, можно о многом и многое сказать, но довольно и сказанного. Лучше остановимся и сообща подумаем: кто мы, откуда мы и куда идем?..

Так-то вот, Владислав, вон куда завели нас мои несколько слов о литературе на удинском языке. Что же касается моего писания на удинском или хотя бы перевода своих рассказов на родной язык, я об этом как-нибудь еще раз серьезно подумаю, может, что дельное и надумаю.

Сайт сделан в мастерской Ivan-E