Материалы

Востроносые полуботинки


1

Сидя за врытым в землю столом под низко разлапившейся яблоней, Арташ обедал. Ел он по своему обыкновению молча, с аппетитом и много, как и подобает человеку, работающему не щадя сил. И, глядя на его сухую, поджарую фигуру, на впалый живот, на костисто торчащие скулы, нельзя было понять: куда девалось все то, что он съедал утром, в полдень и вечером.

После обеда Арташ сидел, подперев голову кулаком, курил и думал. Мужчине, у которого пять дочерей, большое хозяйство, а стало быть, и дел невпроворот, иной раз не мешает вот так спокойно и неторопливо подумать. О разном. Например, о том, что через неделю девочкам в школу и всем им срочно нужно справить обнову, о том, что красный «Запорожец» с весны без дела стоит во дворе под навесом, пестрея ошметками куриного помета; необходимо выгадать день-другой посвободнее, съездить в город, привезти коробку передач – заменить...

Маргуш, – сказал Арташ, загасив сигарету и искоса взглянув на жену, – напои телка, а я пойду чуток прикорну. Напои, Маргуш, у меня поясница болит, малость отдохну я.

Для тебя же врачей нет, – как всегда в таких случаях, с укоризной проворчала жена, которая, присев на корточки, из ладони кормила индюшат. – У меня уже язык шелушится, сколько говорю: сходи к врачам и проверься, говорю...

Маргуш! – веско выговорил Арташ. – Напои телка и не зуди, дай отдохнуть. Я сам себе врач, больше ихнего понимаю в своем организме и к ним не пойду. Напои телка, знай свое дело. А ближе к вечеру разбудишь меня, схожу в контору: говорят, деньги будут давать.

Арташ встал, вздохнул, потягиваясь, и, шаркая ногами, взошел на сейван, разулся и повалился на кровать. И, недолго поворочавшись, устраиваясь поудобнее, заснул, раскидав руки в стороны.

Спал он, обросший жесткой щетиной, полураскрыв рот, шумно, натужно дыша и время от времени всхрапывая.

2

Когда-то Арташ учился в пединституте. Он – старший среди шестерых братьев первым в роду получал высшее образование, и все в семье делалось для него. Отец и братья работали в поле, гнули спины и посылали ему деньги, чтобы он ни в чем не знал нужды; они радовались, хвастали при случае, что их сын и брат учится в институте, что в ту пору было почетно, и учились обычно ребята из состоятельных и интеллигентных семей. А Арташ парень из глухой крестьянской семьи и – поди ж ты! – с восхищением и завистью говорили сельчане – учится на педагога. Так и говорили: на педагога. Слово это в те годы было новым, ученым и очень уважаемым. Тогда в селе в основном работали приезжие учителя, которые не только детей учили, но были тем же, что и священники в старину: к ним ходили за советом, с жалобой, и учителя тогда имели авторитет. Начиная с дошколят и кончая седобородыми стариками, все при встрече с учителем стаскивали головной убор и почтительно здоровались...

И вот Арташ отучился пять лет, приехал в село, начал работать в школе. Он ходил в черном костюме, в галстуке, с кожаной папкой под мышкой и был всеми уважаем. А вскоре отец с братьями собрались, потолковали о том, что не к лицу новоиспеченному интеллигенту пыль сметать штанинами и со временем, продав кое-какую скотину и подзаняв немного денег, купили Арташу старенький автомобиль. И он стал ездить в школу на машине и слыл одним из лучших женихов в селе.

Однако девушка, на которой Арташ пожелал жениться, хотя и была работяща и приглядна, как с картинки, но семья ее славилась нехорошей репутацией. Старые люди помнили, как ее мать в молодости... Впрочем, это не так и важно, что помнили старые люди, нет, это неважно. Главное – Арташ любил и был любим. Он был образованный человек и снискал такой авторитет, что с ним смущенно разговаривал даже родной отец, поэтому никто особо не прекословил Арташу, несмотря на то, что семья невесты была с пятном; а на селе эти пятна никогда не выводятся, напротив, мудрые люди говорят: дерево, по которому взобралась мать, дочь проходит по веткам…

Итак, Арташ женился, отец с братьями навалились, за одно лето отгрохали для молодых дом, и они стали жить отдельной семьей. Теперь у Арташа было все: и хорошая работа, и любимая жена, которую он по ночам в прямом смысле слова носил на руках, как в кино, был свой дом, собственный автомобиль, и было свое хозяйство. Жена работала в колхозе, он в школе – они были счастливы, а когда у них родился сын, их счастье удвоилось.

Но недолго длилась безмятежно-счастливая жизнь! Однажды Арташ заметил, что жена, собираясь утром на работу, как-то по-особенному прихорашивается перед зеркалом. Это насторожило его. Впредь он стал приглядываться к ней и углядел неладное: жена, на первых порах всегда такая веселая и открытая, стала замкнутой и рассеянной. Бывало, она возвращалась домой возбужденной, с блуждающей на лице мечтательной улыбкой, но, встретившись взглядом с мужем, мгновенно гасила улыбку и начинала что-то рассказывать неестественно оживленным тоном, бессмысленно суетясь по дому. И с этих пор Арташ потерял душевный покой, представляя мерзкие картины измены. Случалось, объясняя урок в классе, он вдруг вспоминал рассеянность и улыбку жены – и на его лбу выступали капельки пота; рубил дрова... и, внезапно остановившись, надолго замирал с топором в руках, думая о том же; сгребал солому в хлеву, то же самое. Его неотступно преследовали разные мысли, и чем дальше, тем тревожнее и мрачнее. И в то же время он ни в чем не мог уличить или обвинить жену. Она по-прежнему оставалась работящей и красивой, но что-то явно изменилось в ней, изменилось в глазах ее, в улыбке, в ласках, чувствовал он и мучился, терзал себя ревностью.

Со временем Арташу стала невтерпеж такая жизнь, и он решил все проверить. Субботним днем, придя домой из школы, он сообщил жене, что из соседнего района ему позвонил друг, бывший однокурсник, и пригласил в гости. Он поинтересовался: не хочет ли она поехать с ним? Жена отрицательно мотнула головой, объяснила, что нельзя оставлять дом и хозяйство без присмотра. Тогда Арташ велел ей собрать кое-какой гостинец, наскоро пообедал, сказал, что вернется в понедельник утром, завел машину и выехал.

Ни в какой соседний район, конечно, он не поехал, а покатил в горы, приглядел там на склоне поляну с могучим ореховым деревом посередине, подъехал и остановился. Он достал из машины «гостинец для друга»: соленья-варенья и десятилитровый бочонок с вином; разложил все это в тени ореха, начал пить и закусывать, чтобы быстрее скоротать время.

В разгаре была весна, радостно перекликались птицы, тепло и светло было окрест, но Арташ сидел мрачный и пил стакан за стаканом. Он хотел напиться, забыться – не думать ни о чем или даже, если удастся, заснуть и тем самым приблизить тот час, когда все выяснится...

В село он приехал в третьем часу ночи. Оставил машину в центре, возле клуба, и пешком отправился домой. Шел он быстро, словно его подстегивали, и при малейшем шуме – шорохе ли, брехне собак, остановившись, зверовато озирался, весь уйдя в слух. Ему не хотелось, чтобы его видели, хотя он вряд ли смог бы объяснить, отчего ему этого не хотелось.

Войдя во двор, он миновал хлев, откуда, почуяв близость человека, шумно дыхнув, взмыкнула корова, и стал подкрадываться к дому с торца. Лунный свет заливал двор, на земле лежали черные тени от молодых яблонь и груш, и тень Арташа неслышно кралась за ним. У лестницы он разулся, чтобы не топать, и начал подниматься. Переступил ступеньку – стоп! – постоял, прислушиваясь, одолел еще одну – опять остановился, смахнул со лба испарину, потом еще… И вот он на сейване. Тишь. Еще шаг, бесшумный, кошачий, воровской, – и вот он у дверей спальни. Но что это? Нога его слегка стукнулась о что-то и сдвинула это что-то. Посмотрел: два тускло поблескивающих пятна. Нагнулся, поднял одно – полуботинок, востроносый, мужской, какой-то необычно красивый полуботинок. Он осторожно, бережно положил полуботинок на пол, так же медленно и почти не дыша, как и взбирался по лестнице, спустился вниз, взял свою обувь в руки, выбрался со двора в ореховый сад за домом и помчался, не помня себя. Он не знал, куда и зачем пустился во всю прыть, он просто бежал, спотыкаясь, падая и вставая, и боялся остановиться. Он, как ребенок, заблудившийся в глухой чаще, бежал, и ему было отчего-то страшно. Он ни о чем не думал, он даже ничего не чувствовал, он бежал, бежал, бежал, словно хотел убежать от судьбы.

Наконец, споткнувшись, он упал еще раз, и ему стало больно. Как-то не по-человечески больно, и не от ушиба, нет, не от ушиба.

Арташ лежал, не в силах подняться, скреб ногтями землю и по-мужски трубно всхлипывал. Но пропел, будто над ухом, петух, чуть дальше – другой, третий... и поднялся по селу петушиный клич, возвещавший рождение нового дня. И Арташ на мгновение как бы успокоился, сник, напряженно распростертый, и подумал, что наступит день, встанут люди – и «о, ужас!..» – он будет смотреть им в глаза. Потом, вскинувшись, он сел, торопливо обулся и, встав на ноги, проворно зашагал к дому, дрожа всем телом и покусывая губы. Во дворе он подобрал в руки прислоненный к стволу яблони свежеобтесанный им накануне черенок для лопаты и, взбежав на сейван, с разбегу саданул плечом в дверь, – звякнул отвалившийся крючок, и он ворвался в спальню...

За нанесение тяжких телесных повреждений жене и Маису, молодому агроному из соседнего колхоза, Арташа судили. Суд, к немалому удивлению и возмущению односельчан, приговорил его к четырем годам лишения свободы. Жена его сразу после процесса, взяв ребенка, перебралась в город...

Отсидел Арташ одну треть срока, по амнистии освободили досрочно. Вернувшись домой, месяцев пять подряд он не находил себе места – слонялся по селу мрачным, нелюдимым, – никак не мог сладить с тоской, охватившей его с новой силой. Постоянно одолевало желание поехать в город, увидеть сына, жену и, пожалуй... даже, может, простить ее. Несколько раз он собирал кое-какие вещички, складывал в чемодан, всерьез намереваясь махнуть в город, но в самый последний момент удерживала обида, вселившаяся в его душу на всю жизнь. Однако время шло недаром; вскоре Арташ принудил-таки себя выкинуть из головы мысли о примирении и пошел работать в колхоз, а спустя три года женился на Маргуш.

3

...Вечером, подходя к конторе, Арташ увидел: у крыльца собрались мужики, покуривали и, переговариваясь, чему-то смеялись. Он подумал, что деньги, наверное, есть, и остановился перекинуться словом-другим с людьми.

Ну что, дают стоимость нашего пота? – поздоровавшись, спросил он и тоже закурил.

Дают, дают... – в несколько голосов ответили мужики.

У тебя уж, Арташ, не стоимость пота, а солидная сумма, – сказал косой Самнел. – Не прибедняйся, сам видел в ведомости.

Нет, стоимость нота, – возразил Арташ. – Ты получаешь за то, что один потеешь. А я... у меня, Самвел, шесть человек потеют: я, жена и девочки. Вот сейчас все они сидят и табак нижут. Так что запах пота шести человек и должен быть гуще. Да ты, Самвел, между нами говоря, и работаешь-то как мокрые дрова горят.

Как умею, Арташ, как умею. Что говорить, мне с тобой не сравняться. Но... я о другом. У меня к тебе дело такое, – с этими словами Самвел взял Арташа под локоть, увлек в сторонку. – Слушай, просьба у меня к тебе. Сын у меня в городе, ты знаешь. Так вот он чего-то натворил там, – меня вызывает. А получил я сейчас, считай, ничего... Ты не одолжишь мне пару сотен?.. Доход продам, верну. Не откажи...

Знаешь, Самнел...

Знаю, Арташ, что и ты еле концы с концами сводишь. Но мне больше не у кого просить. Жалко парня, пропадет...

Арташ немного подумал, затоптал окурок, сказал:

Ладно, дам. – И зашел в контору.

У кассы, в дальнем конце коридора, толпились несколько человек, и среди них пастух соседней бригады Симон.

Говорят, – подойдя и тронув Симона за локоть, тихо заговорил Арташ, – у тебя в стаде вчера прибыло. Так ты это... не мудрствуй – это буйволица нашего Серожа.

Что за буйволица? Какого Серожа? – удивленно воскликнул Симон.

Не прикидывайся лисой, – Арташ вприщур поглядел тому в лицо, – Серож – мой брат. А буйволица, его буйволица, черная буйволица, они красными не бывают. Так что пригони. Или придержи у себя, он сам за ней придет.

Нет у меня ни черной, ни красной, ни белой буйволицы. Ты что-то путаешь, Арташ. Ты, видать, во сне видел, будто буйволица у меня. Хе-хе-хе. Это тебе привиделось, – намекая на опухшие со сна глаза Арташа, плутовато-льстиво протараторил Симон.

Без этих своих... штучек, лиса Симон, – посуровев лицом, предупредил Арташ. – У тебя буйволица, верные люди видели. Имей в виду, один волос с нее падет, со мной будешь дело иметь. Понял?

Симон, расписываясь в ведомости, ухмыльнулся, пересчитал деньги и увалистой походкой направился к выходу.

Чтоб сегодня же пригнал буйволицу! – вдогонку ему выкрикнул Арташ. – Не то – смотри!..

Тот ушел, не обернувшись.

«Сукин сын, – мысленно заругался Арташ, – привык на чужом наживаться».

Тебе я денег не могу дать, – сказал кассир, когда Арташ нагнулся к окошечку. – На тебя ни копейки не выписано.

То есть как не выписано?

Все твои деньги жена должна получать. Ты ж на нее все записываешь?

Ну да, хочу, чтобы у нее пенсия хорошая была. А что?

А то, что запретили выдавать зарплату кому попало. Теперь новые порядки: на кого оформлены деньги, тот и должен...

Так, значит, я для жены «кто попало»? – возмущенно перебил Арташ. – Тысячи лет стоит наше село, и никогда такого не было, чтобы при живом муже жена по конторам бегала... давай деньги, и прекратим этот пустой разговор.

Не могу... Арташ, – виноватясь, развел руками кассир, и Арташ сообразил, что он, кассир, тут ни при чем и что все это серьезно.

Какой сукин сын установил такие порядки?! – обозлился он. – Всю жизнь глава семьи получал зарплату.

Сходи к нему, он у себя, – посоветовал кассир.

«Он» – это Маис, очередной новый председатель, с которым Арташ на протяжении двадцати лет не обмолвился ни единым словом.

Арташ досадливо выругался, потоптался на месте, пытаясь обдумать что к чему, но его грудь распирала вновь вскипевшая старая злоба, и он решительно зашагал к председателю.

Тот в белой рубашке с закатанными рукавами, пухлолицый, с оголившимся залобьем, сидел в кресле за столом и тихо разговаривал с секретаршей, сложив руки на круглых коленях, устроившейся напротив. Увидев Арташа, они тотчас умолкли.

Что за новые порядки ты ввел? – остановившись посреди кабинета, сдержанно спросил Арташ.

?

Насчет зарплаты.

Маис взглянул на секретаршу, та встала и, покачивая тугими бедрами, вышла. «Тьфу! – мысленно плюнул Арташ, проводив ее взглядом. – Двое детей дома, муж, а она задом виляет перед этим…»

Я тебя слушаю, – скрестив руки на груди и откинувшись в кресле, Маис уставился на Арташа.

Арташ молчал.

Он вспомнил, как охаживал Маиса черенком лопаты, первую жену свою вспомнил, сына, и почти позабытая тоска всколыхнулась и обожгла его душу обидой и гневом.

Так я тебя слушаю, – повторил Маис, ерзнув в кресле.

Слушаешь, говоришь? – вздохнул Арташ. – А что ты хочешь услышать? Я же тебе сказал: ты велел не выдавать мне?..

Во-первых, «велел» – не то слово, – спокойно перебил председатель,– это не от меня зависит. У нас закон общий. Во-вторых, не только тебе не выдают.

Да ведь до сих пор...

До сих пор порядка не было в колхозе. Отныне будет по-другому: на кого оформлены деньги, тот и будет получать.

Ты не озоруй, Маис! Я тебя прошу, не суй мне в одно место палку, лягнуть могу... Я с тобой еще старые счеты не свел, так что не озоруй!..

Слушай, иди и посылай того человека, на кого оформлена зарплата. Надо же когда-нибудь начать приучаться к порядку.

Послать к тебе жену?! – сузились глаза Арташа.

Не ко мне, а...

Ты хочешь увидеть мою жену, Маис?! – не дослушав, не удержался, взвинтился Арташ. – Может, ты захочешь, чтобы и вторая моя жена легла с тобой! Так как же, сукин сын?! – топнув ногой, крикнул он. – Выйди и скажи, чтобы выдали мне деньги, и кончим этот разговор! Выйди, а то я не знаю... я за себя не ручаюсь!..

Иди, Арташ, и посылай… кого следует за зарплатой, – терпеливо повторил председатель, и на его лбу наискось легли морщины.

Не надо так много на себя брать, Маис, не надо!..

Слушай, у меня все. Это не я придумал. Есть закон, и ты его не хуже меня должен знать, высшее образование получал.

Образование мое не трогай, сукин сын! – взвился Арташ и шагнул к столу. – Не трогай! За это я тебя!..

Арташ! – вскочил с места председатель. – Не забывай, с кем говоришь!

С сукиным сыном говорю!

Арташ!..

Маис!.. Ты сукин сын!.. – И Арташ ударил Маиса в лицо; сильно ударил, звонко так.

Ворвалась секретарша, Арташ столкнул ее с пути и, выйдя из кабинета, хлопнул дверью.

4

Придя во домой, Арташ сел за стол под яблоней, закурил.

Есть деньги? Получил? – поинтересовалась Маргуш, с размаху водрузив самовар на стол.

Он не ответил. Он молча глядел перед собой и не знал, что делать. Он уже жалел о происшедшем, хотя злоба на Маиса еще не спала. «Надо было сдержаться, – думал он. – Теперь этот сукин сын не отстанет, пока не сотворит чего-нибудь. Вызовет из района милицию, и меня упекут. Образование мое трогает… Диплом из-за него пропал, он еще напоминает...»

Что, опять денег нет? – закручинилась жена. – Работаем, работаем, а как деньги получать – неделями, месяцами ходим. Когда только у нас порядки будут...

За-мол-чи! – грохнул Арташ кулаком по столу, да так, что чайный стакан подпрыгнул, вывалился из блюдца и скатился на землю. – Замолчи... и марш к девочкам низать табак!

Да ты что? – растерялась Маргуш. – Что случилось?

Он взглянул на нее, стройную, почти еще молодую, такую близкую, посмотрел на мать своих дочерей и смягчился.

Я ударил Маиса, – сказал. – Я ударил Маиса, Маргуш, и он постарается упечь меня в тюрьму.

Что ты прямо... – безвольно обронив руки, жалобно всхлипнула она. – Что ты с ним связался?.. У тебя уже взрослые дочки, а ты все забыть не можешь... Ты их сиротками оставишь.

Хватит, Маргуш, перестань. Ты… вот что, если со мной случится что, если посадят меня, то помни: ты – мать пятерых дочерей. Помни об этом, Маргуш, помни всегда. А теперь прикуси язык, ничего не говори и отправляйся к девочкам низать табак.

Арташу стало жаль жену: казалось, случись с ним что, она не выдюжит, согнется. Она не управится, шутка ли: пятеро детей, целое стадо скотины, огромный сад, огород...

«Нет, растеряется, – глядя на молча плачущую жену, думал он, – и разорит весь дом».

Арташ встал, постоял, задумавшись, потом не спеша побрел к хлеву. Войдя в загон, примыкавший к хлеву, подошел к понуро стоящему полугодовалому палевому телку, который давно уже кашлял и тощал изо дня в день, сдавал прямо на глазах. Взяв телка за голову, Арташ нагнулся, заглянул ему в пасть, раздумчиво сказал:

Нет, не жилец ты, браток, – затем приподнял телку хвост, весь в репьях, – нет, не жилец, – повторил, покачивая головой, и начал терпеливо выбирать репьи из метелки хвоста.

Потом Арташ, сноровисто работая скребком, выгреб из хлева сильно пахнущий навоз, натрусил свежей соломы, чтобы не влажно и не грязно было лежать скотине, и, перемахнув через плетень, пошагал к речке. Сожалея о том, что связался с Маисом, он посидел на бережку, возле тяжелых светлых ветвей ивы, которые, словно изжаждавшись, припадали к темной, спокойно струящейся поверхности воды. Он выкурил сигарету, снова и снова изливая досаду в бессвязных мыслях, то ярясь, то впадая в уныние. После он помыл сапоги, сняв рубашку, ополоснулся по пояс и вернулся во двор. Поднимаясь на сейван, он услышал шум подъезжающего автомобиля и насторожился. «Не за мной ли едут?.. – подумал, облокотился на перила и стал ждать. Вот показалась машина – точно! – милицейская, и Арташ на секунду-другую смешался, не зная, как быть… потом ринулся в комнату, сорвал со стены ружье, патронташ, выскочил в окно и по приставной лестнице вскарабкался на чердак. Там, впотьмах, где пахло сажей и еще чем-то непонятным, застоялым, притаился, пристроив ружье рядом и зорко выглядывая в небольшую щелку меж черепицами. «Я вам в руки не дамся, нет, не дамся...» – как-то суматошно твердил он мысленно.

Из машины вышли два милиционера, подошли к плетню, кликнули:

Эй, хозяин дома!

Никто им не ответил; Маргуш с девочками были в колхозном сарае, низали табак.

Один из милиционеров снял фуражку, протер ладонью лоб, вновь позвал:

Есть кто дома?! Эй, хозяева!

Что вам нужно? – откликнулся Арташ из чердака

Нам Арташ нужен. Это ты?..

Я не спущусь к вам! И вам советую по-доброму убираться!

Милиционер надел фуражку, отворил калитку, ступил во двор, второй последовал за ним.

Не подходите к дому, стрелять буду! – закричал Арташ и, прикладом ружья выбив черепицу, высунул дуло.

Милиционеры остановились, озадаченно переглянулись между собой. Потом опять двинулись вперед, но – б-пах! – громыхнул выстрел, и они попятились назад, к калитке.

Зря ты!.. – сложив ладони рупором, громко произнес один из них. – Так пятнадцать суток получил бы... Теперь этим не отделаешься, срок дадут.

Не ваше дело! Уматывайте отсюда!

Арташ и сам уже понимал, не дело он затеял, уже досадовал, что переполошился и через край хватил, но было поздно – он это чувствовал. «Пятнадцать суток получил бы... – мысленно передразнил он милиционера. – Знаю я ваши пятнадцать суток, не забыл еще!..

Тем временем милиционеры, видел он, вернулись к машине, что-то сказали шоферу, и тот, лихо развернув машину, покатил прочь, верно, за подмогой. Сами же милиционеры, сняв фуражки, расселись на бревне и закурили, не спуская глаз с дома.

Курить захотелось и Арташу; он достал из кармана брюк спички, пачку с куревом, вытряхнул сигарету и, зажав под мышкой приклад ружья, долго чиркал – не загорались спички, ломались, так дрожали руки. «Что я за сукин сын, что я творю?! – запоздало спохватился он, затянувшись, наконец, крепким дымом. – Ведь упекут. И разбираться не станут, упекут. Опять влип, будь я проклят, загнал себя в западню! И чего ради, спрашивается, связался с ним спустя двадцать лет? Терпел же столько времени, обходил стороной... Не сдержался – и вот, пожалуйста, прячусь в собственном доме. Позор! А если сейчас вернутся домой дети, что они обо мне подумают?.. И какая у девочек сложится судьба, если меня посадят, то есть мужья им какие достанутся? Какой же это нормальный парень пожелает породниться с семьей, где отец из тюрьмы не вылезает?.. И что же будет с Маргуш? В чем ее-то вина во всем этом, чем она, бедная, провинилась передо мной, чтобы ей такое испытание вышло?.. И без того всю жизнь мой характер терпела, и на колхозном поле проворачивалась не хуже мужика какого, и по дому управлялась с бесчисленными бабьими делами. И получается, что ей и это горе мыкать ни за что ни про что... Нет, надо что-то делать, надо найти выход из положения. Не то угроблю не только свою жизнь, но и всю семью несчастной сделаю...»

Арташ выглянул наружу: милиционеры сидели, переговариваясь о чем-то, аХватит, Маргуш, перестань. Ты… вот что, если со мной случится что, если посадят меня, то помни: ты – мать пятерых дочерей. Помни об этом, Маргуш, помни всегда. А теперь прикуси язык, ничего не говори и отправляйся к девочкам низать табак. вокруг них уже крутились, вились соседские ребятишки.

«С милицией ни о чем не договоришься, – подумал он, – для этого слишком далеко зашел. Схожу к Маису... Не зверь же он, чтобы второй раз загнать меня. Да, пойду к нему... Будь что будет – пойду, все равно иного выхода нет...»

Стараясь не шуметь в темноте, он пробрался в другой конец чердака, на то место, где был люк в боковую нежилую комнату, нагнулся, нашарив скобу, дернул, открыл люк – и спустился вниз. Ружье он поставил в угол комнаты, патронташ опустил рядом на пол; потом осторожно раскрыл окно, выходящее в тыльную сторону дома, взгромоздился на подоконник и, мягко спрыгнув в сад, зашагал прочь.

5

У ворот Маисова дома Арташ заколебался: зайти или повернуть назад, – несколько мгновений что-то гордое и горькое удерживало его на месте. Но мысль о благоразумии, о семье, о судьбе детей с такой силой овладела им и снедала душу, что он, пропаще махнув рукой, смело толкнул дверь, вделанную в некрашеные железные ворота, шагнул во двор. Председательский УАЗ стоял перед крыльцом, стало быть, хозяин был дома. Арташ вскинул взгляд на сейван, никого там не увидел, и только решился было подать голос, как из комнаты вышел Маис, за ним – шофер.

«Что же дальше? – раздраженно спросил себя Арташ. – Что я приперся сюда?.. Просить прощения, унижаться?..»

Нет, Арташ не мог этого себе позволить – он это отчетливо почувствовал и, резко повернувшись, почти бегом выскочил за ворота.

Стой, Арташ, стой! – крикнул вслед ему Маис. – Арташ! Ну что ты за человек?.. Ну-ка, съезди к нему, – обратился он, видимо, к шоферу, – и скажи этим... пусть уезжают. Скажи, я их начальнику позвоню, пусть уезжают…

Сайт сделан в мастерской Ivan-E