Материалы

Чистоган


Албет приехал с сезона. Приехал рано утром, проворно зашел в дом, чемодан бережно установил на табурет и подхватил жену на руки. Она счастливо затрепыхалась в его объятиях, норовя соскользнуть на пол, но он крепко держал ее, маленькую, легкую.

Пусти, Албет, пусти, миленький, еще увидит кто, – шептала она, испуганно косясь на темные пока окна и не очень сопротивляясь.

Пускай видят! – уверенно возражал он, сильнее тиская ее. – Пускай! Пускай смотрят, если хочется!..

Тише, ребенок проснется, не кричи.

Албет опустил жену на пол и, приоткрыв дверь, заглянул во вторую комнату. Его пятилетний сын спал, разметавшись на детской кроватке. Но Албет не стал в такую рань будить ребенка, осторожно притворил дверь, снова повернулся к жене. Она заправляла под платок растрепавшиеся волосы, глядя на него устало и ласково: видно было, что соскучилась.

Ну, как ты здесь? – спросил он. – Трудно было одной-то.

По-всякому бывало, – жена вздохнула. – Главное – все уже позади. А у тебя как? Удачно поработал?

Он кивнул, с удовольствием потирая руки.

Сколько?

Он молча открыл чемодан, достал пачку денег в целлофановом мешочке и, держа мешочек в ковшиком сложенных ладонях, сказал с потаенным восторгом:

Тут чистыми три с половиной.

Жена счастливо растерялась.

Еще пятьсот истратил, – добавил он. – Подарки вам купил.

Жена выжидающе помолчала, потупив добрые глаза. Он знал, о чем она молчит. И возразил убежденно:

Нет, сперва машину куплю. И не спорь. Мебель потом.

Жена обвела грустным взглядом почти пустую комнату. Но Албет был неумолим, тверд, хотя и не хотелось огорчать жену.

Теперь каждый год буду ездить на сезон, – подбадривая, сказал он весело. – И все, все у нас будет, не переживай. Теперь я знаю, как деньги зарабатываются, не пропадем.

Жена молча повернулась, пошла ставить самовар.

Албет сел, вывалил на стол содержимое целлофанового мешочка и стал считать. Он был приятно взволнован, с его круглого лица не сходил нежный, почти девичий румянец. Сумма все-таки была ошеломляюще большая — никогда раньше он не только не имел, но и не видел столько денег. Он пересчитал, пятьсот рублей запихал в карман, а три тысячи отдал жене.

Эти деньги неприкосновенны, поняла? – предупредил. – Помрем – оттуда ни копейки не возьмем.

Она с недовольным видом приняла мешочек, скрылась в другой комнате –припрятала. Потом вернулась и, взглядом показав на его карман, поинтересовалась:

А эти на что?

Он минуту помедлил.

Карманные расходы, – сказал небрежно.

Смотри, Албет, – серьезно заметила жена. – Из-за этих бумажек я почти полгода одна тянула дом, не транжирь попусту.

Я тебе что, ребенок, что ли? – успокоил он ее.

Потом они завтракали. И Албет рассказывал, как он работал. Трудно ли было? Нет, не очень. Вообще-то – да, сперва нелегко приходилось, с непривычки. После втянулся. Нет, не тяжело. Только все время были заняты, без выходных работали. Вставали рано, ложились поздно – коровники строили.

Вдруг жена перебила, сказав робко:

Твой отец нам уже корову присмотрел. Говорил, если Албет с деньгами приедет, велю корову купить. Он уже присмотрел.

Албет поглядел на жену, поглядел с укором, и разозлился:

Никакой коровы! И пусть отец не вмешивается. У меня своя семья, и я сам решу, как распоряжаться деньгами.

Жена грустно поджала губы.

Албет встал из-за стола, снял джинсы и велел жене выгладить их.

А я слыхала – такие брюки не гладят.

Он недоверчиво покосился на нее.

Гладь давай, – сказал насмешливо. – Слыхала она. Гладь, а я малостъ прилягу, отдохну. И красную рубашку из чемодана выгладь.

Жена промолчала.

И он прошел в другую комнату. Ребенок уже не спал, вскочил ему навстречу, кинулся на шею:

Папка приехал, папка!..

Поди, увидишь, что тебе папа привез, – лаская сына, приговаривал Албет. – И костюм, и зимние ботинки.

А кеды?

И кеды привез.

Ребенок в восторге метнулся прочь из комнаты. Албет не выдержал, вышел вслед за ним, с чувстством спросил:

А ты хочешь, сынок, чтобы папа тебе настоящую... большую машину купил? «Жигули» – хочешь?

Хочу!..

Албет нагнулся и растроганно, как бы даже благодарно поцеловал сына.

Потом он завалился спать.

Проснувшись в полдень, он натянул на свои крепкие ноги тщательно выглаженные джинсы, огненно-красную рубашку надел и немножко покрасовался перед зеркалом, смешно гримасничая – то хмурясь, то белозубо улыбаясь. Затем достал из заднего кармана деньги, деловито пересчитал. И, спрятав их обратно, с удовольствием похлопал ладонью по карману. И как-то плутовато подмигнул жене, сказав и вовсе нелепое:

Ты у меня даже в туалет на машине будешь ездить.

Но слова эти не тронули жену, как ему того хотелось, – она удивилась:

Ты что – рехнулся?

Он снисходительно, явно кому-то подражая, улыбнулся. И вышел из дома. Он решил сперва сходить к отцу с матерью, после уж отправиться в центр, прогуляться. На землю уже опустилась осень. Деревья наполовину облетели, под ногами шуршала палая листва. А небо бездонно, пусто и голо: ни облаков, ни птиц, лишь далекое солнце светит из последних сил, пока еще пригревает. Он шел и жадно оглядывался по сторонам – соскучился по родному селу.

Отца дома не оказалось, а мать с младшим братиком рубили хворост. Увидев его, они радостно всполошились. Он обнял их, в двух словах обмолвился, как да с чем приехал, и, пообещав зайти вечерком, заторопился дальше – его так и тянуло в центр, к магазинам.

Там, как всегда, было людно. Повсюду: и перед чайханой, и перед магазинами, и перед клубом толпился народ. А машин столько – ни пройти, ни протолкнуться, – чудилось, их даже больше, чем людей. Раньше Албет не обращал особого внимания на все эти «Жигули», «Нивы», «Москвичи» – как-то далеки они были от его интересов, казались недоступными. Случалось, конечно, он задумывался о собственном автомобиле, но то было несбыточной мечтой, чем-то вроде глупого сна. А теперь мысли о машине обрели реальные очертания: еще одна поездка на сезон – и он может стать владельцем роскошных «Жигулей». Вдруг он зримо, живо представил, какого нежно-голубого, небесного цвета будет у него машина, как он подъедет на ней к магазинам, притормозит где-нибудь... ну вот хотя бы под той старой чинарой, неторопливо выйдет из уютного, истекающего сладостной музыкой салона, немного постоит, придерживая рукой раскрытую дверцу и озабоченно озираясь по сторонам, потом небрежно захлопнет дверцу... Албет въявь услышал, как сочно цокнула дверца его будущей машины, и звук этот так пришелся по душе, что он расплылся в какой-то глупой, блаженной улыбке.

Албет издали увидел своих товарищей, Рантика и Рачика, с которыми до сезона работал в одной бригаде. Ребята тоже его увидели, радостно замахали руками. Он подошел к ним, поздоровался. Рантик, парень добродушный, полез было обниматься, но Албет отстранил его, сказав серьезно:

Что за бабьи штучки?

И Рачик не удержался, как всегда, насмешливо влепил:

Па-па-па, наверно, миллион заработал, до себя дотронуться не дает!

Албет поглядел на него – ростом метр с кепкой, а сколько яда в человеке! – поглядел, собираясь что-то возразить, но благоразумно промолчал – разве такого переговоришь?

Ну, давай рассказывай: где был, что видел, сколько хапнул? – оживленно затараторил Рантик. — Ну?..

Албет молчал. Конечно, поделиться впечатлениями от поездки очень хотелось, но какое-то новое чувство – то ли гордость, то ли обида – не давало ему раскрыть рта.

А Рачик взял да снова подковырнул:

Да разве мы теперь ему ровня? Видишь, разоделся в пух и прах. На рубашку, как на сварку смотрю – ослепляет.

И Албет с недовольным видом повернулся, зашагал прочь. Ребята, озадаченные, растерянно и немножко даже виновато смотрели ему вслед. В огненно пламенеющей рубашке Албет зашел в продовольственный магазин, ловким движением руки достал из кармана джинсов деньги и, небрежным жестом отщипнув десятку, протянул продавцу:

Пачку сигарет, пожалуйста.

Продавец с интересом оглядел его с головы до ног.

Где ты был Албет-джан, чего-то давно не видать тебя? – спросил. – В этом году столько ежевики было...

В Урусят на сезон ходил, – поспешно перебил Албет. – Пачку «Космоса» мне.

Разговор о ежевике был непрятен ему. Раньше он каждое лето собирал ежевику и продовал здесь, в центре, ведро за десять рублей.

Но теперь он немножко устыдился этого своего неприличного занятия.

А-а, вон оно что – на сезон, значит, ходил, – понятливо закивал продавец. – Ну и как?

Да не жалуюсь.

Продавец подал сигареты и сдачу, но Албет не сразу ушел. Он помешкал, постоял, разглядывая небогатый сельский прилавок, и вдруг подался вперед, шепотом поинтересовался: нет ли чего-нибудь дефицитного? Продавец улыбнулся и ответил, что нет, ничего такого нет. Албет разочарованно вздохнул, еще немного потоптался на месте и не спеша вышел из магазина. Чувствовал он себя превосходно. Необычайная игра, в которую он невольно втянулся, нравилась ему, и что-то в душе его пело, звонко звучало все время. «Вот что значит деньги, – думал он. – С ними себя начинаешь уважать». Ему казалось, что даже продавец, увидя в его руках пачку денег, стал разговаривать с ним как с солидным человеком. Не то что раньше – зайдешь, бывало, за вонючей «Примой» и полчаса проторчишь у прилавка, пока на тебя обратят внимание. Ободренный важностью своего нового положения, ликуя внутренне, прямо ног под собой <s/span#000000font-size: medium;#000000#000000span size=/spanpan color="#000000" style="color: #000000;">не чуя, он походил-пошатался, прибиваясь то к одной группе людей, то к другой. Если его о чем-то спрашивали, он коротко и, как ему казалось, с достоинством отвечал и замолкал, не зная, как дальше себя вести: пустяковые разговоры, что вели люди, его не интересовали, и он стоял, молча скучая и пламенея рубашкой. Наконец он решился и подошел к новоявленным сельским тузам – завмагам, завстоловым, закупщикам с консервного завода, – постоял с ними, с гордостью озираясь по сторонам, постоял, раз-другой в их беседу встрял, попробовал пошутить на их манер, один из анекдотов, услышанных в России, рассказал, но нет, не засмеялись даже, не приняли его в свой круг. И Албет обиделся. Он задумался, желая сейчас же чем-нибудь удивить этих людей, доказать, что он такой же, как и они: слава богу, и в кармане шелестит, и одет не хуже. Он собрался с духом и, повернувшись к мясной лавке, крикнул:

Эй, браток, подойди-ка сюда!

Там стояло три человека: два покупателя и мясник. Все трое повернули головы – кого же из них зовут. Албет жестом руки показал, что ему мясник нужен.

Сельские тузы чуть удивленно покосились на Албета. А он нахохлился, потаенно дивясь собственной бойкости, но тотчас нашел оправдание своему смелому поступку: он ничем не хуже людей, стоящих с ним рядом, – они ведь точно так же подзывают к себе всякого. Придав лицу важность, он подождал, пока мясник отпустит клиентов. А когда тот наконец направился к ним, вытирая руки полой засаленного халата, Албет не выдержал, расплылся в тихой улыбке и краем глаза глянул на Рантика и Рачика. Но ребята, казалось, не замечали его.

Мясник, однако, тоже на него не смотрел, мясник, судя по всему, подошел к тузам. Но те кивком головы показали на Албета, который с горделивым достоинством вытянул из кармана деньги, немножко для вида помешкал, как бы раздумывая о чем-то, потом отделил от пачки четвертную, протянул мяснику и громковато сказал:

Четыре кило мяса пошлешь ко мне домой.

Мясник принял деньги и от него отвернулся, тузам заулыбался:

Отдохнуть, стало быть, надумали – дело, конечно, молодое, молодцы!

И Албета осенило, он решил пригласить этих ребят в гости – пускай знают, что в этом селе и кроме них есть хлебосольные парни. Воодушевившись этой затеей, он еще добавил денег и наказал:

Пошлешь шесть кило. И чтоб без костей было.

Мясник привычно кивнул, удалился.

Албет был доволен собой, так хорошо все складывалось. Он ведь не только машину хотел купить, он во всем хотел походить на этих ребят – поэтому, собственно, и вышел сегодня в центр с пятьюстами рублями в кармане. Конечно, ему еще далеко до этих парней, но пройдет какой-нибудь год, другой – и тогда у него будет и машина, и дом полон всякого добра, и одеваться он станет — дай бог каждому, и в кармане не мыши будут бегать. Давая волю воображению, он совсем осмелился и решил, что и любовницу заведет, как и всякий из этих ребят. Тайком посадит ее в машину, шампанского купит, конфет дорогих и покатит с ней в горы... Потом он самую малость поразмышлял, сомневаясь в чем-то, и отмахнулся от заманчивых мыслей, сказал себе, что нет, любовницу он, пожалуй, не заведет – нужно меру знать, не зарываться, да, любовница ни к чему ему, жена у него хорошая, он лучше жену с ребенком станет катать на машине. От любовницы, значит, он добровольно отказался, хотя и мог бы, теперь он все сможет – вот тебе и доказательства:

Так, ребята, – уверенно сказал он тузам, – садимся, значит, в машины и едем ко мне.

Те не расслышали или сделали вид, что не расслышали, а только на него не посмотрели, не дрогнули даже. Пришлось повторить приглашение. Те как-то удивленно переглянулись меж собой, мельком на него глянули, опять переглянулись, потом лишь сказали:

Зачем?

Ну... хочу стол накрыть, с сезона приехал, желаю отметить это дело, угостить вас хочу.

Те то ли улыбнулись, то ли усмехнулись – не поймешь, и вежливо отказались.

Спасибо за приглашение, – сказали, – но нам некогда, у нас дело сегодня важное.

Албет решил проявить настойчивость – понимал, что люди эти не его поля ягоды, к ним подход нужен.

Понимаю, что вам не со мной сидеть-водиться, – вздумал он схитрить, – но я кое о чем хочу посоветоваться с вами.

Те вопросительно и выжидающе на него уставились – мол, мы и здесь готовы тебя выслушать, говори.

Ну... хоть в павильон зайдем, посидим, – не уступал Албет. – В ногах правды нет, да и что за разговор всухую.

И у тех терпение лопнуло, они с откровенной насмешкой оглядели его с головы до ног и возмутились, почти разозлились:

Если есть что сказать – говори! А нет – так ступай отсюда, парень, ступай себе пару найди.

Албет смутился. Краснея, он воровато глянул в одну, другую сторону и, стараясь выглядеть беспечным, потихоньку поплелся прочь. Уши его, однако, горели и были того же цвета, что и рубашка. Давняя, почти позабытая обида всколыхнулась со дна души и сдавила ему горло. У жены тогда начались родовые схватки. И он, сбегав за матерью своей, кинулся за врачом. Но в больнице застал одних медсестер, и больничная машина, оказалось, неисправна, на домкрате стоит, без колес. Что делать? Он стал просить, умолять медсестер, и одна из них согласилась пойти с ним пешком. Прибежали домой, а жена уже дико стонет от боли, корчится, рвет, терзает постельное белье. Его, конечно, сразу выставили за дверь. И он стал бесцельно ходить, вышагивать по двору, слыша, как надрывается, мучается жена, и думал, что этому не будет конца – так долго все длилось. Вдруг из дома выскочила растерянная медсестра и крикнула, чтобы он срочно нашел машину, что дела плохи – больную нужно отвезти в райцентр. Он сорвался, побежал к магазинам. Стоял летний полдень, и машин там, как всегда, было много, а перед чайханой, в тени чинары, сидели-прохлаждались владельцы. Он к одному подскочил – отказал, мол, бензина мало, не доедет; подошел к другому – этот кого-то встречал с Бакинского автобуса, не мог отлучиться; третий спросил, сколько он даст, дескать, сам знаешь, бензин подорожал, – он ответил, что даст, сколько нужно, тот сказал: давай сразу – а то ходи потом за вами, а у Албета денег ни копейки, самый конец месяца был; четвертый попросту послал его куда подальше, сказав, что рожениц в свою машину не сажает, вдруг в дороге разрешится; пятый еще как-то отговорился, – и так, переходя от стола к столу, Албет всех обошел, просил, уговаривал, умолял, а в ушах все стоял мучительный стон жены, и он вдруг сорвался, как бы умом помешался, стал громко, не по-мужски слезливо кричать, что жена его умирает, что сейчас умрет она, а они вот, подлецы, изверги бездушные, сидят-прохлаждаются, не хотят понять, войти в его положение, помочь... и тут один из тузов снизошел до его беды, встал из-за стола, сел в свою машину и молча махнул рукой, брезгливо скривив лицо: мол, не порть воздух сквернословием, парень, садись, поедем. И они успели, довезли жену до районной больницы, спасли, как после объяснили врачи, от явной смерти – такой случай был сложный, не могла без помощи медицины разродиться. Давно, конечно, все это было, от обиды и следа в нем вроде не осталось, но сейчас, когда эти люди так бесцеремонно, так грубо отвергли, отшили его, он вспомнил все это, и ему горько сделалось.

Горечь, однако, вскоре улетучилась. Он похлопал по карману, набитому так туго, и настроение снова поднялось. Теперь-то уж он не стал бы унижаться, теперь бы он – шлеп на стол полсотенную, и вставай, браток, не мешкай, быстрее вези нас, куда наша душа желает, у нас деньги – у вас транспорт. Так, рассуждая о том, как неожиданно все может перевернуться – вот ведь все тот же человек он, а никакой неуверенности, только приятное ощущение своего достоинства, Албет случайно забрел в магазин автозапчастей, куда он никогда раньше не заходил, надобности не было, и продавец сразу смекнул, что парень с хорошими деньгами приехал с сезона, и плутовато подластился:

Вот так вот надо – молодец! Давно ли тут ежевикой торговал, и вот на тебе – запчасти понадобились.

Албет самодовольно сверкнул зубами.

Что, прав я, тетушкин сын?

Албет молча, как и подобает знающему себе цену человеку, улыбнулся. И, притворно-рассеянно скользнув взглядом по полкам, поинтересовался:

Что так бедно – тут ничего хорошего и нет?

Продавец пожал плечами и, в свою очередь, по-хозяйски оглядел магазин.

А что, тетушкин сын, тебя интересует? – услужливо наклонил он голову. – Может, сможем удовлетворить твое желание, а?

Албет самую малось подумал:

Хочу заранее кое-что прикупить, чтобы потом не бегать. Что можешь предложить?

Продавец пристально, точно прицениваясь, посмотрел ему в глаза и скрылся в подсобке; вынес оттуда что-то аккуратно упакованное в прочную хрустящую бумагу.

Что это? – оживленно спросил Албет. – Чего-то не узнаю.

Это итальянские противотуманные фары, тетушкин сын.

А-а, хорошо. Разверни, посмотрим, какие они.

Продавец распаковал товар и для верности похвалил, хотя и без того видно было – фары хороши. Албету они очень, очень понравились. Не задумываясь, он заплатил сумму, что назвал продавец, и, гордый своей покупкой, вышел из магазина. Тут ему встретился бригадир. Они поздоровались, потрясли друг другу руки, и бригадир спросил, когда он думает выйти на работу. Албет решил пощекотать нервы бригадира, игриво обронил, что, может, он и не хочет работать, то есть, если он привез кучу денег и не желает за жалкие копейки ломить в совхозе – что тогда? Бригадир недоверчиво и как бы с сожалением оглядел его, задержал взгляд на автомобильных фарах, и настроение бригадира испортилось, он подумал, что и этот уже не работник, отбился, улизнул-таки из бригады и теперь целыми днями будет стоять здесь, перед магазинами.

Эй, парень, когда отпрашивался на сезон, что нам обещал – помнишь? – возмутился он. – Или совсем совесть потерял за полгода?..

Албет пощадил бригадира, похлопал того по плечу:

Ладно, не бойся, выйду я на работу, выйду. А деньги, что я привез, для дела нужны – они неприкосновенны.

И для убедительности поднес к глазам бригадира связанные вместе итальянские противотуманные фары и при этом очень выразительно цокнул языком.

Бригадир усмехнулся, велел завтра же выйти на работу и заторопился прочь.

Албет, держа фары чуть на отлете, как бы демонстрируя их, и довольный тем, как ловко разговаривал с бригадиром, немножко прогулялся-послонялся перед этими сельскими тузами – пускай видят, пускай знают, что не только они одни в этом селе жить умеют! Да и без того он был заметен, на него оглядывались. Еще не начались осенние дожди, и земля, и стены магазинов, и деревья были покрыты толстым слоем пыли, и вот на всем этом сером он в своей ярко-красной рубашке смотрелся как-то необычно, диковинно. Люди улыбались ему, ободряюще кивали, подмигивали. Некоторые не узнавали его – все же село очень большое, не все друг друга в лицо знают, – и вот какой-нибудь старик, случалось, спрашивал у соседа, кто этот парень в красной рубашке, – и Албету было приятно слышать за спиной эти слова, нравилось быть в центре внимания. Он часто украдкой поглядывал на своих бывших, как он считал, товарищей, Рантика и Рачика, и ему казалось, что ребята прямо лопаются от зависти. И сознавать это сперва было хорошо. Потом он еще немного походил и вдруг подумал, что нет, неправильно он себя ведет, что, как бы там ни было, он не должен сторониться людей, с которыми несколько лет вкалывал бок о бок, в одной бригаде. Да, он должен быть вместе с ними. Что из того, что Рачик, этот метр с кепкой, подколол его. Завидует, бедняга, и ему, Албету, следует быть выше всего этого. К тому же он должен отметить с ними свой приезд, должен доказать этим людям, что его поездка оправдана, что он уже не прежний Албет, который едва концы с концами сводил, он должен выказать себя хлебосольным. Думая так, он уверенно шагнул к ребятам и сказал:

Пошли.

Куда?

В павильон, пообедаем.

Ребята как бы даже облегченно вздохнули.

Да ну, чего это будешь зря тратиться? – заметил Рантик, как всегда, благоразумный. – Обойдемся.

Пойдем, пойдем. Что мы – хуже этих, что ли? – кивнул Албет в сторону сельских тузов. – Они могут, а мы – нет? – с торжеством в голосе спросил он.

А что, пойдем, конечно, – рассудил Рачик. – Если человек приглашает, значит, знает, что он делает. Отчего же не идти?

И они двинулись, зашли и сели в дальнем углу просторного зала. Там было пустовато, лишь за двумя-тремя столиками сидели люди, негромко беседуя, обедали. Албет бережно уложил фары на подоконник и, оглядевшись по сторонам, кликнул официанта, который, впрочем, в селе назывался подавальщиком.

Говори, что принести, и я принесу, – издали сказал подавалыцик, парень лет восемнадцати. – Что мне туда идти?

Албету это не понравилось, он строго, может, даже чересчур строго прикрикнул на парня:

Раз говорят подойди – значит, подойди!

Все тут в одном селе жили, каждый всякому знал цену, то есть подавальщик ушам своим не поверил – удивился:

Что ты кричишь так, будто и меня твоя мать родила? Кого ты из себя строишь?..

Худой, еще по-мальчишески хлипкий, нескладный, с длинным подбородком, он слишком уж дерзким тоном все это сказал. И Албет встрепенулся, желая как следует проучить сопляка, но Рантик усмиряюще положил руку ему на колено и вежливо попросил подавальщика:

Трудно подойти разве, милый, это же твоя обязанность – что ты обижаешься?

Подавальщик высокомерно хмыкнул, подбородок его зашевелился и вроде еще больше удлинился. Но все же он молча подошел. И Албет не стал с ним связываться – известно, из какого заносчивого, задиристого рода этот парень. Албет без лишних слов заказал поесть и бутылку водки. Сам Албет водку не пил, не мог, он вообще ничего приятного не находил в выпивке. Но теперь он угощал ребят, да и случай такой особый, считай, с этого дня начинается новая полоса в его жизни – и самому рюмку-другую можно.

Когда пропустили по одной, ребята пристали: расскажи, дескать, где побывал, что видел, как работал да сколько сорвал? Лицо Албета сразу преобразилось, глаза заблестели, и он начал рассказывать о городах, о легкой, красивой жизни, о ресторанах, о женщинах, которые им прямо проходу не давали, – как же, темпераментные кавказские ребята с туго набитыми карманами – иначе и не бывает. Одна картина, что с молодецкой улыбкой рисовал Албет, была краше, соблазнительнее другой. Хотя, если по правде, ничего этого не было. Работали они как звери. Вставали спозаранку, вкалывали до самой темноты. И дисциплина была, что тебе армейская. Строили в голой степи, там же жили в палатках и сами себе готовили еду. Но все это забылось. О недавних трудностях напоминали разве только его здоровые лопатистые ладони, ороговевшие и потрескавшиеся. Албет сочинял, врал безбожно, благо был большой любитель кино – черпал без стеснения. А ребята слушали, не перебивали. Верили ли они? Это неважно. Они ведь тоже ходят в кино – чем это хуже?.. Водка кончилась, Албет еще заказал. Пили все поровну, но с непривычки он быстро захмелел, раскраснелся, весь как бы распарился, красная рубашка на спине пошла темным пятном, и он расстегнул пуговицы, обнажив мощную волосатую грудь. Довольная улыбка не сходила с его лица. И он все говорил, говорил без умолку, энергично, страстно жестикулируя руками. Его голос, его частый хохоток был уже слышен на улице. Люди подходили, заглядывали в павильон и, покачивая головой, удалялись – не узнавали Албета, он всегда казался смирным, покладистым парнем, а тут такая пьянка и такой шум. Сам Албет, видя, что за ним наблюдают, еще больше входил в раж – не давал ребятам слово вставить, о чем бы они ни заговаривали, тут же перебивал, кричал, нес что-то свое, безудержно хвастал, бахвалился, поминутно доставал из кармана деньги и тряс ими в воздухе. Он сам себя не узнавал – такой был бойкий, разбитной. В какой-то момент, польщенный вниманием и воображая себя одним из новоявленных сельских тузов, он даже решил немножко побыть жестоким. Вдруг замолкнув, он с минуту поглядел на ребят хмельным, мутным взглядом, потом резко встал из-за стола, напустил на себя суровость, на лице изобразил гримасу гнева и, показав ребятам на дверь, крикнул:

Вон отсюда, беспорточные сукины дети!

И с удовольствием отметил про себя, как за соседними столиками притихли люди, как все уставились на него. А ребята – те вовсе растерялись, стали стыдливо озираться по сторонам, не понимая, в чем дело, что происходит и какую оплошность они допустили.

Что, непонятным языком сказано? Вон отсюда!! – повторил Албет, ни единым мускулом лица не выдавая себя. – Привыкли на чужие деньги лакать.

Ребята как бы онемели, бледнея от позора и злобы на Албета, они встали, чтобы уйти, оставить этого пройдоху со всеми его россказнями, но тут Албет хлопнул в ладоши и захохотал. Трясясь, прямо извиваясь от хохота, он объяснил, что пошутил, и руками сделал: сядьте, мол, дурни, чего вылупились – шуток не понимаете? Ребята долго приходили в себя, сокрушенно покачивали головами – такого они никогда раньше не испытывали.

Садитесь же! – все похохатывая, сказал Албет и сам первым сел. – Простые вы мои – вот за что я вас люблю!..

Ребята наконец робко заулыбались, тоже сели и попросили:

Ты больше так не шути, Албет, плохие у тебя шутки.

Албет снова встал, перевесился через стол и, поцеловав ребят, сказал, что они настоящие друзья, что он за них... они еще узнают его! За дружбу и выпили очередной тост, и Албет в этой сумятице чувств успел подумать, что жестокость идет ему, такая недолгая роль жестокого, взбалмошного туза понравилась ему. Потом они опять пили, закусывали и беседовали, но говорили уже все трое – Албет не перебивал ребят, давал им высказаться, отдаленно сознавая, что и вправду шутка его была чересчур грубой – могли ведь обидеться, а вишь – не обиделись, поняли – стало быть, уважают его... Так-то.

Гульба эта среди бела дня, судя по всему, не всем нравилась. Кое-кто, зайдя в павильон, подходил к их столу и начинал выговаривать, совестить ребят, но Албет бесцеремонно посылал такого умника куда подальше, говоря, что пьет-гуляет на свои кровные и никто ему не указчик. Но вот в павильон, откуда ни возьмись заглянул отец Албета, заглянул, сразу в лице изменился, помрачнел и хотел было развернуться и уйти, но сын увидел его, порывисто вскинулся навстречу.

О-о, па-па! – разведя руки для объятий, не своим голосом промычал-обрадовался Албет, но отец не дал себя обнять, брезгливо увернулся, даже руки не протянул. И сказал злобно:

Что здесь происходит? Что ты тут балаган устроил?

Албет ненадолго смешался, хмельно и ошарашенно глянул туда-сюда, потом опять воспрянул:

Полгода работал – могу с ребятами разок посидеть?

Стыд, стыд-то какой! Все село уже о тебе судачит. Ладно, дома поговорим. Быстренько закругляйся – и домой!

Не надо таким-то тоном со мной – не ребенок! – в свою очередь обозлился Албет. – Не надо! Сам знаю, что делаю.

Отец, небритый, в заношенном хлопчатобумажном костюме, выглядел очень старым, измученным. Вдруг Албету стало жалко отца, и он решил, что будет плохим сыном, если сейчас же не выкажет отцу свою любовь, свою сыновнюю благодарность. Он достал из кармана деньги, эдаким щедрым, царским жестом отделил половину и, протянув отцу, сказал:

На, папа, это тебе. Иди купи себе костюм.

Отовсюду на них смотрели люди, и в эту минуту Албет очень нравился самому себе.

Но отец отмахнулся от денег, и, не зная, куда деться от стыда, торопливо ушел.

Албет немного поглядел отцу вслед, поглядел, потерянно хлопая глазами, и, вернувшись к столу, сел. Ребята были смущены, как-то неловко, неуютно себя чувствовали.

Ну что вы приуныли? – сказал Албет. – Это он думает, я последнюю копейку трачу – не знает, что денег у меня-а!.. Но ничего – привыкнет.

Слушай, может, хватит? – предложил Рантик. – Пойдем?

Куда это? – усмехнулся Албет и, перегнувшись через стол, помял товарищу плечо, подбадривая. — Нет, гулять будем!..

Тут он обнаружил, что тарелки на столе пустые, а у него только-только разыгрался аппетит. Он поднялся, пошатываясь, шагнул к подавальщику и велел принести что-нибудь. Тот сказал, что пока ничего нет, что придется подождать с полчаса – там будет готово жаркое. Но Албет не мог ждать – ему страшно хотелось есть. Он взял в буфете два десятка вареных яиц и еще бутылку водки.

Они снова пили, закусывали, шутили, смеялись – шум, гомон стоял в павильоне. Рачик ел яйца особым образом – белки ел, а желтки горкой складывал на столе. Сперва он желтки отдавал Рантику, но Албет запретил ему это делать.

Не позорь меня, Рачик, у меня что, денег не хватит – яйца делите? – с укором сказал он. – Вы мне эти штучки бросьте.

Ребята улыбались, виновато и восхищенно глядя на товарища, удивлялись его широте, хлебосольству – и этого Албету было достаточно, он места себе не находил от счастья.

К их столику подошел буфетчик, человек солидный, и не столько возрастом, сколько статью, умением держаться, манерами, подошел, постоял, что-то обдумывая, и, обращаясь к Рачику, сказал:

Что же ты, милок, так яйца поганишь?

А я желтки не люблю, только белки ем.
– Да! – хмельно качнув головой, подтвердил Албет. – Он такой – желтки не может. А что, думаешь, денег у нас не хватит?

Буфетчик презрительно фыркнул, сверху вниз глядя на Албета, потом, повернув голову к Рачику, выговорил:

А ведь твоя жизнь, несчастный, не стоит даже тех усилий, что курица тратит, чтобы снести яйцо. – И неспешно отошел, заложив руки за спину.

Рачик что-то невнятное пробурчал тому вслед.

Рантик стыдливо опустил глаза.

Албет же, задетый бесцеремонностью буфетчика, встал и решительно и развязно шагнул к буфету. Он достал из кармана все свои деньги, уже порядочно смятые, скомканные, и, внушительным ворохом швырнув их на стойку, сказал бойко:

Как ты смеешь моих гостей обижать?! Мы что, у тебя дома сидим, что такое себе позволяешь?

Буфетчик пораженно улыбался – он не подозревал за Албетом такой прыти.

Бери, сколько тебе нужно, и чтоб при мне моих гостей не смел оскорблять! Понял?! – с достоинством и даже с гордостью распорядился Албет.

Буфетчик, малость озадаченный, одним пальцем почесал кончик своего носа и вдруг резко подался вперед и, через стойку схватив руку Албета, сильно сжал. Албет дернулся, пытаясь вырваться, но это ему не удалось – казалось, пальцы буфетчика намертво стиснули его запястье.

Ну что, будем обезьянничать или отпустить? – по-прежнему улыбаясь, спокойно спросил буфетчик. – А?

Албет, чувствуя, как руке больно, и вмиг взмокнув от стыда и ненависти, сдался.

Ладно, пусти, я все понял, – тихо сказал он сквозь зубы. – Отпусти.

Буфетчик разжал пальцы и строго наказал:

Забирай свои деньги, и чтоб больше я тебя здесь не видел!

Проглотив обиду, Албет молча собрал деньги, спрятал в карман. Но ему припомнились все унижения, которые он раньше претерпел от разных людей, и он собрался с духом и, как ему казалось, смело, выразительно посмотрел буфетчику в глаза. Ладно, на этот раз твоя взяла верх, но придет время, и мы о себе напомним – вот что должен был сказать этот взгляд.

Сопляк две копейки заработал, и смотрите-ка, что вытворяет, – брезгливо проворчал буфетчик. – Что же с тобой станет, если настоящие деньги попадут в твои руки?..

Это не твоя забота, – буркнул Албет и повернулся к столу. Но там уже ребят не было, они стояли у выхода. И сам Албет сообразил, что все равно тут уже веселья не будет, и подозвал подавальщика, рассчитался.

Потом они вышли на улицу и хмель как бы с новой силой ударил им в головы, и они снова развеселились, разразились бесшабашным хохотом, точно перед тем очень ловко провели кого-то и теперь потешались, вспоминая. Албет в красной рубашке шел посередке, товарищи по бокам, и, в общем-то, выглядели они вызывающе. Люди с недовольством поглядывали на них. В этом селе всегда пили в меру, никто ни при каких обстоятельствах не позволял себе набраться допьяна. Так вот, напуская на себя веселость и удаль, они сделали уже несколько десятков шагов, когда подавальщик с противотуманными фарами в руках вышел на крыльцо павильона и окликнул Албета:

Эй, душа моя, ты тут что-то забыл.

И Албет, сознавая, что на него сейчас смотрит множество людей, не удержался от соблазна – слишком самонадеянно и явно громче, чем было нужно, распорядился:

Ну так неси сюда! Что же ты стоишь?

Но и подавальщик парень тертый, за словом в карман не полез:

Твой отец еще не нанимал меня, чтобы за тобой бегать.

Назревал скандал – Албет зто чувствовал. Он переступил с ноги на ногу и благоразумно решил чуть умерить спесь, пойти на уступку.

Ладно, трудно два шага сделать, что ли? – сказал. – Когда-нибудь и я тебе услужу.

Подавальщик немножко шутом был, не иначе, как вздумал покуражиться, сказал, скаля зубы и по-бабьи ломаясь:

А ты спляши, пройдись кружочек вприсядку – принесу. Или же пообещай, что летом ведро ежевики для меня бесплатно соберешь. Выбирай. Ну?!

Уж это совершенно оскорбило Албета – над ним, значит, смеялись, потешались, как над клоуном. Он разом как бы протрезвел, глаза у него загорелись злобой, к тому же вокруг уже хихикали люди – что для него могло быть хуже в эту минуту?

Да я тебя!.. Да пиявка ты вонючая!.. – сжав кулаки и запинаясь, крикнул он.

Почуяв недоброе, Рантик взял его за руку, но Албет нетерпеливо дернулся, отстранил товарища. А подавальщик тем временем как ни в чем не бывало спокойно рассудил:

Сплясать или ежевику собирать – дело добровольное. Не хочешь – как хочешь.

Кто-то рядом хохотнул, и Албет, даже не разобравшись, кто это был, обложил того матом – мать твою так, мол, чего ты гогочешь?! И тут же почувствовал, что слишком уж распоясался, переступил грань, но подавалыцик вовсе взбесил его, едко подметив:

Вот это самец! Интересно, кто же его у жены подменял эти полгода?

Тут даже равнодушно наблюдавшие за перепалкой люди возмутились – в вопросах чести все мужчины села одинаковы, никто никому не дает спуску, – Албет, распаленный слепой яростью, подскочил и одним ударом в челюсть сбил подавальщика с крыльца.

Молодчина! – одобряюще выкрикнул кто-то.

Да он же убил его! – жалостливо воскликнул другой.

Рантик и Рачик замерли на месте, они испуганно поглядывали издали, не зная, как быть, – невеселая заварилась каша: что-то теперь будет?..

Подавальщик лежал навзничь, лицо его было неподвижно, а ноги судорожно дрыгались. Албет уже очухался, пришел в себя и настолько перепугался, что в отчаянии зажмурил глаза; потом ему сделалось жалко подавальщика, он спрыгнул с крыльца и нагнулся, чтобы привести того в чувство, помочь подняться с земли, но услышал за спиной чей-то предупредительный голос:

Беги давай, несчастный, пока его братья не затоптали тебя!

И, в панике глянув туда-сюда, со всех ног бросился бежать.

Он зашел в дом и, не раздеваясь, лицом вниз бухнулся на кровать.

Ты что это? – встревоженно спросила жена. – Напился?

Отстань! – не поднимая головы, глухо сказал он в подушку.

Вот еще новость, – удивилась жена. – В честь чего это ты напился? Ты же никогда раньше не пил.

И ребенок подошел к кровати, спросил совершенно по-взрослому:

Ты заболел, папа?

Но Албет от него молча отмахнулся.

Так что же стряслось? – опять пристала жена. – И для чего столько мяса прислал домой?

Он вскинул голову, злобно взревел:

Ты можешь оставить меня в покое!

Жена обиженно возмутилась:

Ты что, озверел, сбесился на этом сезоне? Очумел, ей-богу, как увидел деньги.

Он вскочил с кровати, замахнулся на нее:

Еще одно слово, и я не знаю, что с тобой сделаю.

Ну и пошел к черту! — обозлилась жена и, взяв оторопевшего сына за руку, удалилась в другую комнату.

Албет снова лег. Чувствовал он себя отвратительно: не переставая, болела голова, на душе было скверно, погано, да и во рту тоже, и всякие тревожные мысли, одна досаднее другой, одолевали его. На что ему сдался этот сопляк? Что-то теперь будет? Его братья, что пиявки, не отстанут, пока всю кровь не высосут. Прямо проходу от них не будет. Что же делать?..

Но ответа на эти вопросы не было, и единственное, что ему хотелось, это скорее уснуть, проспаться и с ясной уже головой все обдумать. Однако сон не шел. Он лежал, ворочался, сопел, вздыхал, чертыхался – так, в угарных мучениях, минул вечер. Жена несколько раз звала его ужинать, он не вставал.

Настала ночь, бесконечно долгая ночь. Жена обиделась на него, легла с ребенком в соседней комнате. Конечно, она была права – в чем ее-то вина во всем том, что он начудил? Он это понимал, то есть сознавал свою вину, даже знал, что если расскажет, откроется ей, то и ему станет гораздо легче, но также он знал, как она расстроится, начнет плакать, – и сдерживался. Жгучее, злое похмелье мучило его, и он часто поднимался, неверно ступая, пошатываясь, выходил на кухню и, зачерпнув из ведра кружку холодной воды, жадно пил. И на время становилось легче, он ложился, с головой укрывался одеялом, желая уснуть. Но нет, сон не брал его, никак он не мог одолеть бессонницу. Голова его гудела от бесконечных раздумий. От недавнего бахвальства, от Албета, направо-налево сорящего деньгами, не осталось и следа. Теперь он был прежним, давнишним незадачливым, безобидным работягой, который всегда по одежке протягивал ножки. Он уже с трудом верил в то, что вытворял днем, ему казалось, то был не он, а другой человек, взбалмошный и бездумный. Нет, до какого срама, до какого позора докатился! Кем себя возомнил!.. Он больше никогда не будет так себя вести, лишь бы все обошлось благополучно. Но он хорошо знал братьев подавальщика – злые, задиристые, жестокие люди, и от них чего угодно жди: на все пойдут, чтобы отомстить. С такой силой страх, жалкий животный страх объял все существо Албета, что к утру он решил, что лучше сам пойдет, чтобы его побили, да, нужно самому сходить – пусть изобьют, исколошматят, а то от неопределенности, от томительного ожидания того, что они предпримут, можно сойти с ума. Он подумал так да с тем и уснул, ненадолго забылся тяжелым, тревожным сном.

Утром он встал таким разбитым, усталым, как будто всю ночь ломил на стройке, раствор таскал двумя ведрами. Лицо его заметно осунулось, посерело. Тело было непослушным, часа два, что он спал, только отяжелили его. Он встряхнулся, желая согнать тяжкую одурь и взбодриться, но ничего не вышло. Лишь закружилась голова, а к горлу подступила тошнота. Спал он одетым, пришлось стянуть рубашку, выйти к умывальнику и кое-как сполоснуть лицо. Жена суетилась рядом, обиженно молчала. Самой ей, видно, не хотелось затевать разговор. И он сил в себе не находил, да и стыдно было. Но ведь она все равно узнает – какой смысл скрывать? Да, скоро все станет известно: донесут, наплетут с лихвой, не иначе. Теперь почти все село, верно, об этом говорит. И пока он собирался с мыслями, раздумывая, как бы помягче, может, даже в шутливых тонах, рассказать жене о вчерашнем, заявился отец.

Что, доигрался?! – с порога гневно выкрикнул он. – Добился?!

Албет пристыженно потупился.

Что теперь нам делать, а, несчастный, что?!

А как ты хотел? – робко возразил Албет. – Пусть он оскорбляет, а мне молчать? Я тебе что – теленок?

У-у, глаза б мои тебя не видели! Человеку челюсть свернул, еще разговаривает тут. Что теперь будешь делать? Он уже в больнице, и, говорят, плохо дело: челюсть сломана. Что же теперь нам делать?..

Отец был не на шутку расстроен, метался по комнате.

А я-то думаю: чего это он зверь зверем вернулся домой... – запричитала было жена, но Албет умоляюще глянул на нее, и она замолкла.

Оказывается, ночные его опасения ничто по сравнению с тем, что он сейчас узнал. Скверно все вышло, ох скверно!..

Что, так и будешь стоять в рот воды набрав? – возмутился отец. – Скажи же что-нибудь!..

Албет беспомощно переступил с ноги на ногу – и страх, и стыд, и досада перемешались в его душе.

Одевайся и марш в больницу! – приказал отец.– И во что бы то ни стало помирись. Иди давай. А я к его братьям схожу.

Албет стал собираться. КрасПроглотив обиду, Албет молча собрал деньги, спрят/span style=span size= style=/spanspan color=/spanspan color=ную рубашку, разумеется, он не надел, попросил у жены другую. Оделся, как-то потерянно, жалко посмотрел на жену, вышел из дома. И самым коротким путем, садами, заторопился к больнице. Шел и шел себе, ничего вокруг не замечая.

У больничных ворот стояли Рантик и Рачик. Ребята тоже были подавлены, раздосадованы – явно испытывали свою вину за случившееся. Они молча, почти скорбно пожали ему руку, и он понял, насколько серьезно его положение.

Ну что с ним? – тихо спросил он. – Правда, что челюсть?..

Рантик кивнул. А Рачик то ли восторженно, то ли насмешливо заметил:

У тебя и кулак – челюсть прямо набок ушла.

Албет молчал. Нужно было на что-то решиться, как-то спасать себя. Но что ему делать, он не знал. Он постоял, помедлил, потом сказал неуверенно:

Пойду проведаю.

Рантик не согласился с ним: нет, сказал, вот этого не нужно делать, сейчас он злой на тебя.

Грозится, что посадит, – добавил Рачик. – Ты лучше с его братьями поговори.

Да, – поддержал Рантик. – Лучше с ними. Пойдем... повинимся, скажем, сам начал, а мы подвыпившие были, мол, случайно все вышло, мы не хотели...

С тем они и отправились в центр, к магазинам, надеясь встретить там братьев подавальщика. Шли, тихо переговаривались, вспоминая вчерашнее. И Албету мало-помалу становилось легче, рядом с ребятами навалившееся несчастье не так угнетало.

Придя в центр, они притулились к боковой стене клуба, стали издали высматривать братьев подавальщика. Подойти поближе к чайхане, к магазинам, где обычно по утрам собирался народ, не сразу отважились. Но и торчать на отшибе не имело смысла, рано или поздно придется выйти на люди, никуда не денешься – Рачик первым это понял.

Что случилось, что такого мы натворили, чтобы прятаться? – сказал. – Полез под руку – вмочили, что тут такого?

Албет и Рантик ничего на это не сказали, промолчали. Потом, чуть погодя, Албет глухо обронил, точно выдохнул:

Ладно, пошли.

И они двинулись к магазинам.

Первым человеком, обратившим на них внимание, был участковый. Он пальцем поманил их, они подошли к нему, виновато потупились, думая, что участковый, как обычно, разразится бранью, накричит, припугнет, и тем дело кончится. Но участковый повел себя неожиданно спокойно, он стал перед Албетом, в упор глядя ему в лицо, и с сожалением в голосе сказал:

Как же ты так? Я думал, ты парень хороший.

Албет робко вскинул глаза и понял, что участковый не только обо всем знает, но и обязан принимать какие-то меры, хотя это ему, может, и неприятно. Албет все это как-то сразу прочел в глазах участкового и совсем упал духом. Никакого оправдания он не видел себе, ни малейшего: мало того что напился вдрызг, вел себя вызывающе, но и ударил человека, челюсть выбил. Тут все ясно. И виноват он один, ребята ни при чем, даже то обстоятельство, что подавальщик принародно издевался над ним, не поможет – по нынешним временам только за пьянку, за нее за одну, срок дают. Возьмутся вот, посадят, и будут правы.

Потом участковый каждого по отдельности заводил в свой кабинет и расспрашивал, что да как случилось, в честь чего это они напились среди бела дня – какой то есть был повод? Сперва, конечно, перед участковым сидел Албет, ребята ждали в коридоре своей очереди. Он сразу как-то потерялся: видел терпеливо ожидающее, будто наперед знающее все его оправдания лицо участкового, какие-то бумаги видел на столе, видел то, как участковый заглядывает в эти бумаги, слушая его неверный, с пятого на десятое, пересказ случившегося, и оттого чувствовал себя незащищенным – казалось, вот его уже сажают, и ничто не может спасти. После, когда он, весь взмыленный, с дрожащими коленями, вышел в коридор, прижался мокрой спиной к холодной стене, – Рачик начал шепотом объяснять ему, что участковый неплохой человек, хоть и не свой, не из села, приезжий, но мужик понятливый и что необходимо что-нибудь посулить, пообещать ему, – Албету вроде малость полегчало, и он стал думать, что все еще можно поправить. Он стоял, слушал, как участковый допрашивает ребят, сначала Рантика, потом Рачика, слышал, как ребята выгораживают его, во всем обвиняют подавальщика, и уверенность, что все обойдется, стала крепнуть.

Но в конце участковый снова вызвал Албета. Он вошел и остался стоять у дверей, издали говорить с представителем закона было легче. Участковый что-то торопливо, размашисто писал; он на секунду вскинул глаза и взглядом показал на стул напротив себя. Албет не двинулся с места. И тогда участковый прикрикнул на него, велел сесть. Албет нехотя шагнул, уселся на краешек стула. Наконец участковый дописал, сверху вниз пробежал бумагу взглядом и пододвинул к нему.

Читай и пиши.

Что писать-то?

Пиши, что ознакомился и согласен.

Напряженно помолчав, Албет заартачился:

Ничего писать не буду. Что я, преступление какое совершил? Он меня оскорбил, я его ударил.

Ты ему челюсть свернул, – раздраженно сказал участковый. – Упрямиться еще будешь, пиши давай.

Албет с обиженным лицом встал, хотел было выйти вон, но участковый подоспел, схватил его за руку, вернул к столу.

Пиши, а то я тебя сейчас отвезу куда надо! Возню тут мне не устраивай. Пьете, друг другу морды разбиваете, а я за вас отдувайся? Натворил, значит, будешь отвечать по закону.

Албет вдруг совсем обмяк, тяжелым кулем опустился на стул.

Пиши, а я со своей стороны обещаю тебе пару дней придержать эти бумаги у себя, – чуть погодя, смягчился участковый. – Мне вовсе не хочется тебя сажать. Хоть одному в этом селе я горе причинял? Нет, никто этого сказать не может. За пятнадцать лет, что я здесь у вас работаю, ни один человек на меня не обижался. Так что иди и мирись с ними. Мирись, пускай они свое заявление забирают обратно. И отец твой подходил ко мне, хороший мужик, работящий, иди мирись, а остальное я улажу.

Ничего не поделаешь, Албет подписал бумагу, поняв, что ни посулом, ни слезами участкового не проймешь – он тут ни при чем.

Албет вышел в коридор, и ребята спросили:

Ну, что он? Что это он кричал?

В район дело передаст, если в течение двух дней те не заберут свое заявление.

Ребята немного помолчали, как бы вникая в суть услышанного, потом стали успокаивать:

Не переживай, мы тебя не оставим, не бросим.

Это, конечно, хорошо, что ребята готовы помочь ему. Но что они сделают, если те не заберут свое заявление, не захотят? Ясное дело, что вместе с ним в тюрьму не сядут. Так что это его личная беда.

Тебе лучше не попадаться им на глаза, – рассудили ребята. – Ты ступай домой, мы сами их найдем, поговорим. Иди, не бойся, мы постараемся. Жди нас дома.

И Албет в самых расстроенных чувствах отправился домой. Жена подметала двор; завидев его, она разогнулась и спросила:

Ну что, уладил все? Что как вареный – или плохо дело?

Да как тебе сказать... Словом, сажать меня надумали, – обреченно проговорил он.

Жена удивилась:

Сажать? Да ты что, спятил? Что значит – сажать?

Он беспомощно пожал плечами.

Да ты толком расскажи: что произошло? – всполошилась жена и вплотную подошла к нему. – Что ты вчера натворил-то?

Он вкратце рассказал ей почти все, утаив разве только свое вчерашнее радостно-восторженное парение над землей до этой проклятой сшибки.

И она испугалась. Глаза ее вмиг наполнились слезами, лицо исказилось в плаксивой гримасе. Больно было видеть ее такой, больно за ее жалкий вид – и он стоял перед ней несчастный, виноватый, удрученный, не зная, что делать, чем утешить ее. Только теперь он понял, насколько жена и ребенок дороги ему.

Сын стоял чуть в стороне и, пугливо набычившись, смотрел на отца.

Ой, что же нам делать, господи?! – заплакала, запричитала жена, сморкаясь, утираясь краем передника. – Что же ты наделал, что наделал?!

Ну что толку кричать-то? – потерянно и тоже чуть не плача возразил он. – Да и не посадили же еще.

Гуляка ты несчастный! – не унималась жена. – А о нас ты подумал?!.. В первый же день удружил, ах ты господи! Ну разве это муж?

Зачем так-то? Нехорошо, понятно, получилось. Он, конечно, виноват – кто спорит. Так кто же мог подумать, во что это выльется. Знал бы, к павильону близко не подошел, сдался ему он, павильон этот.

Сколько раз говорила – не водись с кем попало!.. – все кручинилась жена. – Полгода сидела, ждала, и вот приехал. Ох, будь проклят тот день, когда ты на этот сезон собрался!

Замолчи, – жалко попросил он. – Может, все еще уладится.

Но это были просто слова. Сам он после всего, что пережил в кабинете участкового, как-то уже и не верил, что дело обернется миром. Раз так взъелись эти пиявки, значит, посадят. Да, не простят, всему селу известно их упрямство. Албет на минуту представил, как его засудят, отлучат от жены и ребенка, и ему стало невыносимо страшно. Нет-нет, он на все согласен, пусть изобьют, искалечат его, обломают руки-ноги, только не это.

Жена вдруг скинула передник, молча собралась, бросая на него полные слез и укора взгляды, и, схватив ребенка за руку, ушла куда-то. Видно, к родителям своим подалась, подумал он как-то рассеянно, отрешенно, потом вспомнил, что с самого утра не курил, достал сигареты, задымил. Такая тяжесть легла на душу – хуже, наверно, не бывает. Ему хотелось плакать, хотелось, чтобы все началось сначала – вот если только сейчас он приехал бы с сезона... О, все, все по-другому было бы!.. Ему даже не верилось, что всего лишь вчера утром он вернулся в село. Казалось, давно это было, так давно, что уже и плохо помнилось, как он вошел в дом, как его встретила жена, о чем они говорили...

Он стал искать себе какое-нибудь дело, чтобы хоть как-то отвлечься. Но ни на чем не мог сосредоточиться, ошарашено ходил по двору, по дому, и, за что бы ни брался, все валилось с рук. Да и порядок кругом был отменный, всюду чисто и уютно, все перед зимой, перед его приездом, прибрала жена, постаралась. Он вообразил, как она ждала, тосковала каждую минуту, ночами глаз не смыкала, томилась – и вот он приехал, обрадовал! Он подумал о том, как дружно, душа в душу, жили с женой до этого сезона. Три года подряд дом строили и перебивались, конечно, нелегко, каждая копейка была на счету. Зато какое счастливое было время, как легко они перешагивали трудности, работали и радовались, мечтали о будущем, о том, как будут жить в новом доме, растить сына... и все это насмарку. Тяжко, муторно было на душе, и в таком жалком состоянии ему ничего не оставалось, как коротать время в безделье, без конца переживая все это неожиданное, бог знает что сулившее впереди. И ждать. Ждать ребят или отца, которые должны принести какую-никакую, но определенную, ясную весть.

Однако долго, томительно долго длилось ожидание. Драгоценное время, отпущенное ему участковым, безжалостно утекало, но ни ребята, ни отец не давали о себе знать. Наверное, самому следовало бы пойти и разузнать, как там решается его участь, но он чего-то панически боялся, страшился ступить за калитку. И презирал, ненавидел себя за небывалую трусость, находясь в таком душевном напряжении, что от малейшего шороха, стука ли, вздрагивал, пугливо озирался по сторонам; случалось, шарахался от собственной тени, очень удлинившейся к вечеру. А услышав, как кто-то ореховым садом пробирается к дому, ошалело сиганул за курятник, спрятался. Затем воровато, с колотящимся сердцем выглянул и понял, что бояться нечего – то мать пришла, но уже застеснялся выйти к ней. Мать зашла в дом, потом вышла обратно, рассеянно огляделась, раз-другой его кликнула и торопливо удалилась.

Так, в пустых, никчемных переживаниях минул, истаял недолгий осенний день. С наступлением сумерек беспокойство еще больше возросло. Всюду по селу протяжно мычали недоеные коровы, им тонко и надсадно отзывались истомившиеся телята. Слышались голоса женщин, по обыкновению шумно, сварливо прибирающих скотину. Потом мало-помалу шумы эти унялись, люди потянулись в дома, в родные стены перенесли свои заботы и разговоры – над притихшим селом остался тлеть далекий, бледно-малиновый закат. И таким покинутым, неприкаянно-одиноким почувствовал себя Албет!..

Жена с ребенком пришли поздно, когда уже совсем стемнело. Жена была тиха, бледна. Она тоже прониклась страхом, отчаянной убежденностью, что его посадят. Даже ребенок потрясенно, с недетской какой-то жалостью поглядывал на отца. Албет сидел за столом, как чужой в доме. И злость на самого себя, и жалость к жене и ребенку, и горькая дума о завтрашнем дне – все это с новой силой хлынуло на него, затопило, и он весь сжался в комок, взмок от стыда. Но нужно было как-то вырваться из этого плена, тяжкого оцепенения. К тому же жена и ребенок, чудилось, ждали от него действия, поступка. И он решился, наконец, поборол себя, молча встал, надел пиджак и вышел из дома. Вечер был по-осеннему сумрачный и тихий, почти мертвый. Луны не было, только густое сеево мелких звезд мерцало на одной половине высокого и темного безучастного неба, а другая половина была затянута тучами. Он двинулся в путь, на ходу обдумывая, к кому зайти: к отцу или Рантику? После недолгих колебаний решил податься к Рантику. С отцом сейчас, известно, какой может выйти разговор – одни бесполезные крики, укоры. Да и мать там заголосит, запричитает, не иначе, а это ни к чему, и без того невесело. А что с ней, с матерью, станет, если его все же посадят? О-о-о! Нет, она не выдюжит, не перенесет такого горя. Мать было жалко, пожалуй, больше всех. Как она не хотела, чтобы он уехал на этот сезон, будто заранее знала, чуяла, во что это выльется...

Вдруг он услышал приближающиеся голоса и настороженно остановился; хотел сойти с тропинки, затаиться, но прислушался и понял, что один из голосов принадлежит отцу. А собеседником его, как выяснилось минутой позже, был тесть Албета.

Сватья шли вместе и что-то негромко, вполголоса обсуждали. Не сразу он разобрал, что говорили о нем, о том, что парня, то есть его, надо спасать. Подойдя поближе и разглядев в темноте Албета, они ничуть не удивились, словно знали, что именно на этом месте встретят его.

Что ты связался с этими пройдохами? – не тая досады, сказал тесть, но руку тряхнул с чувством. — От них все село плачет, такие это твари – что ты с ними не поделил?

Албет лишь безнадежно, обреченно вздохнул, осязаемо ощущая, как отец и тесть жалеют его, и ему самому стало жалко себя. Тесть всегда хорошо относился к зятю, Албет ни разу от него худого слова не слышал. Вообще все родственники раньше были довольны Албетом. И теперь, когда он приехал с сезона с немалыми деньгами, все они, верно, еще больше любили бы его, если б не эта нелепая история, так неожиданно поставившая все вверх тормашками.

Что же нам теперь делать, сын? – тихо сказал отец. – Как мне быть? Подскажи выход. – В голосе отца звучала боль. – Они даже разговаривать не хотят. Посадим – и весь разговор. Что делать, а? Они уже участковому угрожают, что если тот возьмет взятку и замнет это дело, то они ему устроят. Словом, я уже не знаю, что делать, я умываю руки.

Ладно, вы подождите меня дома, я скоро вернусь, – оживившись, сказал Албет. – Ладно?

Что ты собираешься делать? – с тревогой спросил тесть.

Не беспокойтесь, я скоро приду.

И Албет зашагал вперед. Шел он стремительным, все более уверенным шагом. Зная, как эти пиявки падки до денег, он решил заплатить им. Шут с ними, с деньгами, сотню-другую придется отвалить – лишь бы отвязались.

Дом подавальщика находился за большим сельским кладбищем. И чтоб не обходить, не тратить время попусту, он шел через кладбище, дремучее, заросшее вековыми ореховыми, каштановыми и алычовыми деревьями. Шагал по узенькой тропке, прихотливо извивающейся между деревьями, надгробными плитами, высокими памятниками и железными оградками, и старался думать о постороннем, чтобы раньше времени не струсить. Но чем ближе он подходил к дому подавальщика, тем неуверенней, тише делался его шаг. А перед самым домом он уже не шел, а подкрадывался, часто останавливаясь, воровато оглядываясь по сторонам. Вот уже он у изгороди, у высокой каменной стены, вот и красные железные ворота, над которыми тускло светится электрическая лампочка. Он остановился, перевел дыхание. От волнения сердце билось учащенно. Все его тело напряглось, напружинилось – нужно было стучать, но он не мог, все мешкал. Однако, сколько ни томись, стучать все равно надо, и он, зажмурившись, загремел кулаком в железные ворота.

Во дворе заполошно забрехала собака, но прошла томительно-долгая минута, прежде чем раздался голос старшего брата подавальщика – Албет узнал его:

Кто там?

Албет промолчал.

Эй, есть там кто, нет?

Албет не откликался, молча выжидал.

Старший брат подавальщика прикрикнул на собаку, потом железная дверка, вделанная в железные ворота, злобно отворилась.

А-а, это ты, гаденыш?! Значит, в герои вышел, значит, людей вздумал калечить?!

Албет ни слова не мог выговорить.

Тот сделал шаг и резко ударил его, и у Албета враз перехватило дыхание, он со стоном согнулся, переломился в пояснице, покорно ожидая второго удара. Но тот сдержался, сказал:

Нет, гад, зря морду подставляешь – бить не буду. Этим не отделаешься.

Албет выпрямился, откашливаясь, хрипло попросил:

Слушай, делайте со мной, что хотите, только не губите...

Судить тебя будут, мерзавец, судить! И нечего сопли жевать!

Со двора донесся беспокойный женский голос, и тот повернул голову к воротам, успокоил:

Да иду сейчас, иду.

Не губите... пощадите, – жалостливо повторил Албет, видя, как тот собирается уйти. – Я вам денег дам, сколько нужно.

Денег дашь?! – совсем разгневавшись, шагнул тот ближе. – Денег, сколько нужно, говоришь, дашь?! Денежным стал?!..

И опять сильно ударил Албета.

Албет снова скрючился, чувствуя жгучую боль в животе, потом мучительно медленно разогнулся, думая, что он должен все стерпеть, снести любую боль – как в кресле зубного врача, потому что после сразу должно стать легче. Он недолго постоял, корчась, двумя руками схватившись за живот, постоял, отдышался и пообещал:

Пятьсот... пятьсот рублей дам.

Пятьсот? – как бы удивившись, вкрадчиво сказал тот. – Рублей?

Албет поспешно кивнул. И тот взял его за грудки:

Это сколько же денег ты привез, гаденыш, что пятьсот мне сулишь, а?!

Албет зажмурился, боясь, что тот в третий раз ударит его, и невольно прохрипел:

Три тысячи.

Так вот, все три принесешь мне – значит, спасешься! Все три тысячи – понятно?! Жду до завтрашнего утра!..

И тот круто повернулся, скрылся за воротами.

Албет не уходил, оглушенный, вконец раздавленный, стоял среди осенней ночи и как-то суматошно повторял шепотом: «Все три тысячи... все три... все три...» Так глупо лишиться всех денег, что заработал за полгода, – казалось, это худшее, что могло случиться. Нет, нет и нет! – он не отдаст всех денег, будь что будет. Плевать, пускай сажают!..

Он стронулся, зашагал, зашагал неуклюже, покачиваясь слабо, как будто нес на плечах непосильную тяжесть. Ни о чем думать не хотелось. Только теперь он осознал, как устал, измочалился за последние два дня. Погода между тем испортилась, подул ветер, хоть и несильный, но холодный. Он вскинул голову, равнодушно глянул вверх. Звезд уже не было видно, черные тучи сплошной невидимой наволочью затмили небо. Да и вокруг стояла темь – глаз коли. Кладбище, через которое он шел, встретило его росной влажностью и какими-то таинственными шорохами. И он понял вдруг, что идет во тьме один по узенькой между могилами тропке, сквозь этот живой и мертвый лес из деревьев, железных оградок и каменных памятников. И подумал о том, как всякое-разное болтают о кладбищах, будто бы по ночам по ним кто-то ходит и прочее такое.

Какая ерунда! Темные люди... Болтуны!.. – сказал он шепотом. Потом еще что-то недовольно-невразумительное прошептал и почувствовал, что да – малость есть, он побаивается. – Что за глупость! – сказал он громче и вздрогнул, испугавшись своего голоса, и встряхнул головой, чтобы согнать эту нелепую одурь.

Но за спиной раздался резкий, пронзительный звук, напоминавший хруст ломающегося плетня, и у него похолодели лопатки. Он замер на месте, прислушался, потом, так и не поняв, что это было, поспешно и неуверенно шагнул дальше. И тот же звук, только чуть слабее, вновь повторился. Он обернулся, втянув от страха голову в плечи, поглядел в ту сторону, куда удалился звук, и, догадавшись, расслабился – птицы, крупные ночные птицы, наверное, ломая сухие ветки, снимались с дерева. Жуткий комок, что сжался под сердцем, стал таять. И он снова двинулся вперед, однако, сделав шаг-другой, остановился, остолбенел: под ногами мягко пружинила палая листва – не заметил, как сошел с тропки. Он постоял в раздумье, помедлил и, достав спички, судорожно чиркая, засветил одну, но легкий порыв ветра тут же задул ее. Он зажег вторую спичку и, прикрыв ладонью трепыхающийся язычок пламени, пошел прямо – перед ним высокой стеной встали какие-то заросли, потом завернул влево – уперся в металлическую оградку, потом вправо... Так, переводя спички, он довольно долго кружился, плутая на небольшом пятачке, но тропки так и не нашел. Потерянно опустив руки, он повертел головой туда-сюда. Сплошная темь. Кругом ни огонька, ни чего другого. Вокруг что-то шуршало, стукалось, скрипело, и все это казалось таинственным, страшным.

«Пойду прямо! – с паническим беспокойством решил он. – Куда-нибудь да выйду».

И двинулся, вытянув руки, шаря ими по воздуху и осторожно, опасливо ставя ноги. Попытался было думать о чем-то постороннем, отвлеченном, не удалось – нервы были напряжены, казалось, он даже забыл, откуда возвращался. Тогда он попробовал что-то насвистывать. Из этого тоже ни черта не вышло, губы дрожали, не складывались трубочкой, и вскоре он замолк. И в этот миг из-под ног что-то с шумом сорвалось, подскочив на месте, Албет шарахнулся в сторону... и тут его сильно ударили по щеке. Он обмер, затаив дыхание, отступил назад, вгляделся – против него кто-то стоял.

Кто это? – сказал он из последних сил. – Эй...

Тот молчал. «Может, дерево, куст какой?..» – мелькнуло в голове, и он, достав спички, шагнул ближе, чиркнул и прямо перед собой увидел пышноусое лицо с веселыми, улыбающимися глазами.

У-у-у-а-а!!.. – заорал Албет на все кладбище и бросился обратно, сильно размахивая руками, и ему мнилось, что за ним гонятся, уже настигают, хватают, бьют по рукам чем-то крепким. – У-у-у-а-а!! – кричал он и бежал, бежал и кричал, спотыкаясь, падая и вскакивая, потом наконец полетел вниз головой, кувыркнулся и, ударившись лицом о что-то твердое, не встал, затих.

С бешено бухающим сердцем он прислушался: стояла жуткая, зловещая тишина. Лишь где-то далеко встревоженно брехали собаки. Обессиленный, схватившись за голову, он лежал на влажной, росной земле. Глянуть назад не смел, страшно было, хотя уже догадывался, что нет – видимо, не человек стоял перед ним...

Малость успокоившись, он сел, вытянув вперед ноги, расстегнул пиджак, повел плечами под намокшей рубашкой. Правой щеке стало больно – защипало. Трясущейся рукой он провел по мокрому лицу и обнаружил, что скула рассечена – кровоточит. Зажав рану платком, шумно дыша, покряхтывая, он поднялся и едва устоял на ногах, так они ослабли. Словно в лихорадке, его тряс озноб. Пошатываясь, он сделал несколько неверных шагов и... набрел на злополучную тропку, да, случайно ступил на эту проклятую, наголо вытоптанную узкую полоску, которую так долго и безнадежно искал. И заторопился, заспешил прочь, чутко прислушиваясь к своим шагам. Его все еще знобило, зуб на зуб не попадал. Рубашка противно прилипала к телу, а по спине, вверх по позвоночнику, время от времени студеными лапками пробегал юркий зверек, испуг.

Но вот кладбище кончилось, он вышел на широкую, знакомую до мелочей, до незначительной выбоинки дорогу и, одной рукой держась за разбитую щеку, а другой размахивая как подбитым крылом, побежал, понесся мимо плетней, заборов, из-за которых его запоздало облаивали собаки.

Сайт сделан в мастерской Ivan-E